Русский век (СИ) - Старый Денис

Паника и растерянность никак не проходили. Враг реагировал на появление новой опасности в виде русской кавалерии только лишь инстинктами. Здесь было место страху. Редко, но проявлялся и героизм — за гранью безумия. Некоторые люди, распахнув руки, словно бы хотели обнять летящих на них грозных русских конных воинов, принимали удары, падали, их плоть топтали кони победителей.

— Штурмовые команды вперед! — выкрикнул я.

Множество десятков бойцов прорыва трусцой, но постепенно ускоряясь, рванули в сторону ближайших строений Константинополя. Такой марш-бросок на четыре-пять километров для этих бойцов — лишь разминка. И они доказывали это своим слаженным и поступательным движением.

Каждый десяток — это отдельная боевая единица, способная работать автономно, как и в связке с другими штурмовыми командами. Один — щитоносец, который идет впереди и принимает на себя удар. Стальной щит держит. Это, как правило, Самсоны, великаны, мощнейшие русские люди, ибо щиты не легкие, особенно если с ними бежать.

Так же в каждой группе два снайпера, три бойца, на вооружении которых были револьверы. Два универсала, которые могли работать на любых позициях в соответствии с обстановкой, остальные бойцы — скорее рукопашники, мастера фехтования в ограниченных, городских условиях.

Эти воины обучались своему искусству на закрытых полигонах как в моём поместье, так и в Гатчине. Многие из них были выходцами из петровских училищ. Тут же и фроловцы.

— Пошли! — с суровой решительностью сказал я Ивану Кашину.

Он не возражал. Уже понял, что сегодня это бесполезно. Да и я откровенно не лез в пекло. Моя кавалерия уже прорвала турецкий фронт, занималась расчисткой дорог и полей от турок. Впереди уже бежали штурмовые команды. Так что мне оставалось лишь следовать за ними вглубь Константинополя, постепенно превращающегося в русский город, в Царьград.

В окружении сразу полусотни бойцов, на рысях, мы скоро проходили через тот ужас, который недавно мы посеяли ракетами, меткими выстрелами русских стрелков, картечницами.

Я не отворачивался, смотрел, запечатлевал в своей памяти эти ужасные картины.

Война — это крайность. Это проявление крайнего героизма, но до крайности тут же имеет место быть ужас, или трусость, самопожертвование. Здесь слава укрывает павших воинов, чтобы смерти было удобнее забирать героев в свои чертоги. Здесь умирает эпоха, но даёт импульс для возрождения новой жизни, новой эры.

Сложно было оторвать глаза, не смотреть на ту кровь, растерзанных разрывами ракет людей. Да и я не принимал никаких усилий, чтобы отвернуть свой взор. Осознаю, что сделал. Я… Боже, пусть этот грех будет на мне!

Не сразу заметил: так, небольшой бугорок земли, под которым лежало окровавленное тело, всколыхнулся. Оттуда показался ствол турецкого ружья.

— Командир! — выкрикнул Кашин, с силой ударил по бокам своего коня, преградил мне путь.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Кашин, прикрывший меня своим телом, вывалился из седла.

— Бах, бах, бах! — в тот самый бугорок с недобитым мстительным турком полетели пули из револьверов.

Я спрыгнул с коня, склонился над своим другом.

— Что ж ты, командир, такой невнимательный… — сказал Кашин, закатывая глаза.

— Доктора! — прокричал я.

Мои бойцы уже разрезали одежду на Иване, собираясь оказывать первую помощь. Кираса была пробита, и пуля пришлась в живот. При падении ударился головой о камень, и, возможно, именно это его и отключило. Я наделся, что рана не смертельная. Но…

— Унести его в лазарет. Если выживет — каждому по тысяче рублей! — кричал я.

Деньги… Они не всегда играют ту роль, которую мы им приписываем. Здоровье и жизнь купить за деньги невозможно, особенно если у судьбы есть свои планы.

Да и не прав был я, когда предлагал деньги. У моих бойцов мотивации и без того хватало. Кашина любили. В своей сотне он был всем бойцам за отца родного. Может быть, именно поэтому он и не мог командовать многими: он всегда в своих бойцах видел родственные души, относился к ним по-отечески. Что невозможно делать, когда командуешь большими подразделениями.

Я не хотел плакать. Но у моего организма были свои резоны. Слёзы текли по щекам, когда я провожал взглядом бойцов, уносящих Кашина в сторону нашего лагеря.

— Остальным вперёд! — прокричал я решительно.

Безмолвно, наполненные гневом и жаждой мести, бойцы влетели в сёдла. Меня тут же взяли под плотную опеку. И когда мы вошли на улицу с частой застройкой, было откровенно тесно находиться в центре отряда, где мои бойцы подпирали меня своими телами и телами своих лошадей.

Я на силу давил в себе желание вырваться вперёд и взять свою кровь. Да и было это не так легко. Найти бы врага. Здесь уже прошлись штурмовые группы. Мы то и дело встречали убитых турецких солдат, гражданских, но чаще всего — в руках у которых были сабли и ятаганы. У других — так и небольшие ножи.

Никто не посмеет сказать, что Константинополь дался нам легко. Никто из тех, кто видит, как происходит штурм, не станет утверждать, если только он не откровенный лжец, что турки не оказывали сопротивления.

Но мы готовились к этому штурму больше пяти лет. Мы использовали тактики и вооружение, недоступные в этом мире пока что никому другому, кроме как русскому солдату. И мы уже добились большинства. Или колоссального преимущества в плотности огня и средств поражения противника.

— С воздушных шаров передают, что в порты Босфора и Золотого Рога взяты нашим десантом. Бои смещаются со стороны дворца вглубь города, — сообщил мне офицер связи.

Он шёл рядом, также был защищён «коробочкой» из бойцов, но смотрел не по сторонам, а практически постоянно наблюдал в бинокль за теми сообщениями, которые давали висящие уже почти над городом два воздушных шара.

На улицах Константинополя ещё слышались выстрелы и взрывы. В штурмовых десятках были и те люди, которые особо обучались метать гранаты. Так что именно они сейчас и создавали грохот. Наверное, это был грохот победы. И что-то взрывалось на соседней улице, очень близко от меня.

— Бах, бах, бах! — вдруг неожиданно стали звучать выстрелы моих телохранителей.

Нам перегородили дорогу. Из соседних зданий выбежало не менее пяти десятков турок, из которых больше половины было в гражданской одежде, но с оружием в руках.

Их расстреливали из новых револьверов, не предоставляя возможности построиться в линию, чтобы дать полноценный залп. Я потянул за ремень своей короткоствольной винтовки, что была за спиной.

Взял карабин в руки, прицелился… Плавно спустил крючок…

— Бах! — нарезной карабин лягнул в плечо.

Я взял свою кровь. Предводитель этого отряда, который откровенно прятался за спинами своих героев, упал с дыркой в голове. И тут же у всего вражеского отряда словно бы стержень вынули. Наверное, это был какой-то духовный лидер, сумевший сплотить людей, но… зачем? Только чтобы героически умереть? Что ж… имеют право.

Но сейчас многие из выбежавши моментально стали на колени. Вот только это было нерационально — брать в плен. А ещё более глупым было бы оставлять этих бойцов без внимания. Так что последовали выстрелы, взмахнули палаши. И скоро мы двинулись дальше, оставляя за собой гору трупов своих врагов.

Дальше движение стало более предсказуемым и быстрым. Мы уже двигались через кварталы, которые преимущественно населяли греки или армяне. Тут такого яростного и фанатичного сопротивления не оказывал никто.

Да и не было в этих частях города турецких солдат и офицеров, которые поспешили отступать в Константинополь, чтобы здесь организовывать оборону. Видимо, понимали, что если не будет поддержки у горожан, которые из своих окон будут наблюдать за подготовкой баррикад, то можно получить ещё и пулю в спину.

Я направлялся не в порт, даже не во дворец султана, который должен был взять русский десант, так как резиденция правителя умирающей Османской империи находилась рядом с морем. Я шёл в Святую Софию. Она тоже недалеко от побережья, но по плану операции я должен был первым зайти в этот православный храм, чтобы там произнести первую за последние почти что триста лет православную молитву.