За Веру, Царя и Отечество! (СИ) - Старый Денис

— Этак и донские казаки не потребны, — нахмурив брови, сказал старшина.

— Донское казачество — иное. У вас гетманов нет, и служите вы русскому государю, хотя также бунтовать горазды. И коли уж случится, какой Кондратий вожу поймает, так придём наказывать вас люто. Но мы же с тобой добре воюем, друг друга не задеваем. Так и дальше можем поступать. А вот с запорожцами дело иное, — сказал я.

Та письменная работа, основы неорганической химии, которую я только что делал, в значительной степени охладила мой пыл и желание расквитаться со всеми: посечь, порубить, повесить или сжечь. Письмо пером, наверное, стоило бы вводить в свои методики психологам из будущего: уж сильно оно настраивает на другой лад — заставляет забыться и успокоить нервы. Ну или, наоборот, ещё больше нервничать, но по другому поводу. Кляксы, порченная бумага.

Так что я решил поступать иначе.

— Я сам поговорю с теми тремя казаками, которые сказали татарам то, что нужно было татарам узнать. Я использовал казаков, что с Ефимом Лигозубом. Жду, что к утру мы выйдем из леса — там уже никого не будет, и мы сможем дальше продолжить свой путь. Повоевать‑то мы ещё успеем, — сказал я.

— Так, а мне что делать?

— А ты, старшина, со своими есаулами да хорунжими поговори, чтобы более такого не было. Кто не хочет воевать за Россию и быть со мной, пусть катится ко всем чертям. А иных, кто ещё попробует врагу нашему служить, тех на кол сажать буду. И ты мне в этом не помешаешь. Наведи в воинстве своём железный порядок. Да, видел я, что пьют они у тебя, бражничают через ночь. Где только берут?

— Наведу… В походе бражничать не дозволю, — прорычал старшина.

— И с себя начни! — сказал я с восклицательным знаком в голосе.

Нравится мне играть на психологии людей. Вот сейчас Акулов чувствует свою вину, и молчит в тряпочку, даже несмотря на то, что я лезу в его вотчину и требую того, что, по идее, должен был требовать сам старшина.

А мне не нужна вольница. Мне нужен ручной казачий командир. Тем более, что после Крымского похода все казаки, которые были с Акуловым, вдруг неожиданно стали богатыми людьми, и даже приобрели себе что‑то вроде крепостных.

Да, я был удивлён: на вольном Дону, где, вроде бы, как и выдачи нет, и каждый может стать казаком, оказывается, есть такая кабала, которая мало чем отличается от элементарного крепостного права во всей остальной России.

Через некоторое время у меня в шатре был тот самый Ефим Лизогуб.

— Значит, так. Я даже не буду пытать тебя о том, кому ты служишь, и за что веру Христову продал, клятву свою преступил. Потом, я уже отписал твоему батюшке, и письмо это уже на пути к Чернигову. Но я отпускаю тебя с тем, что от батюшки твоего в будущем жду услугу для меня. Если что-нибудь понадобится, он откликнется, — говорил я, глядя прямо в глаза предателю.

— Батюшку моего сюды не чепай! — достаточно борзо выпалил Ефим.

А ведь и глаз у него заплывший и пару зубов лишился в назидании. И все равно…

— Если ты не согласишься на то, что нынче я тебе поведал, то другое письмо отправится государю и Боярской думе в Москву. И уже они пусчай и решают: добрый ли полковник в Черниговском полку, али же нажать на иных полковников, дабы батюшку твоего сместили да с позором выкинули, — сказал я.

В принципе, долго рассусоливать я не собирался. Если бы сейчас Ефим отказался, то я поступил бы ровно, как и пугал его. Так или иначе, разбираться с казачеством и с тем, что там себе думают черниговские или другие полковники, — это одна из задач, которая сейчас стала для меня острой. Вот чую, что там немалая крамола затихарилась.

Это ведь когда Мазепа предавал Петра, то не только он один это был. И не за ним тоже пошли, хотя и небольшим числом. А кто‑то просто не знал, что Мазепа предал; не успели к нему присоединиться, а после уже было поздно.

— Согласен я.

— Вот. Забирай своих ухарей. Казаки, вам три дня ходу, чтобы не удумали вы развернуться, добежать обратно и рассказывать татарам или османскому султану, куда и как мы идём.

Я усмехнулся и посмотрел на Лизогуба:

— И спасибо тебе за службу. Но ничего не узнали крымчаки: думают, что мы срочно направляемся к Белграду, чтобы громить обозы турецкие. А мы туда не пойдём.

Не удержался — захотел увидеть в свете догорающих свечей разочарование и недоумение, которые возникли на лице казака.

Его увели. Я ещё раз подумал, пока не поздно, пока этого предателя не увели, правильно ли я сделал?

С одной стороны, конечно, нужно было проявить жёсткость — даже казнить Лизогуба.

Кстати, сколько ни повторяю про себя эту фамилию, вспоминаю, что был кто-то из запорожцев весьма знатный, по‑моему, даже Ефим Лизогуб. И было это в начале следующего века. Так, может, я общаюсь с каким‑нибудь вероятным будущим лидером запорожцев?

Впрочем, история уже сильно меняется, и далеко не факт, что Ефимка вдруг станет кем‑то важным.

Спать? Нет, бессмысленно. Уже началась побудка. И сегодня у нас или бой, или быстрое продвижение и… бой. Без боев уже скоро не обойтись. Ну так зачем мы здесь? Не на прогулку же вышли?

Глава 20

Москва. Новодевичий монастырь.

26 сентября 1683 год.

Русский государь Пётр Алексеевич посмотрел на свою сестру Софью и отметил для себя: ей, такой схуднувшей, даже лучше. Царь, конечно, приглядывался больше к пышным женщинам, но после немалого количества уроков по здоровому образу жизни стал замечать и тех, кто обладал чуть менее выдающимися телесами.

Впрочем, сестрица не была для Петра объектом особого интереса, все чаще просыпающегося у царя. Он, пусть себе в этом и не признавался, продолжал чуть побаиваться Софьи. Ну и продолжал считать ее сестрой. Не было бы чувств родственных уз, лежать бы царевне уже как год, или даже больше, в сырой земле.

Софья Алексеевна встречала венценосного брата на въезде в Новодевичий монастырь и постаралась преобразиться. Оделась даже в дорогое, да припудрилась, ленты в волосы красные заплела. Она ни в коем случае не хотела показывать младшему брату, что горюет или ощущает себя в заточении. И, по правде говоря, за последний год, даже чуть больше, Софья не просто смирилась, но и нашла удовольствие в своём занятии.

Оказалось, что весьма занятно наблюдать, как молодые несмышлёные ребятишки начинают понимать науки, рассуждать на темы серьёзнее, чем свойственно их возрасту. Как женщина, обделённая возможностью иметь семью, Софья Алексеевна направила неуёмную энергию не на то, чтобы встать во главе России, а на воспитание учеников Новодевичьего лицея таким образом, словно все они были её детьми.

— По здорову ли, брат мой, государь Пётр Алексеевич? — Софья поклонилась царю в пояс.

Стоящие рядом с Петром бояре усмехнулись в бороды. Ведь некоторые из этих людей искренне, пуще молодого царя, боялись Софьи Алексеевны. А иные даже как-то помышляли присоединиться к ней в Стрелецком бунте. И лишь чрезмерное своеволие князя Хованского отпугнуло потенциальных сторонников.

Или откровенная трусость и хитрость остановила иных бояр в выборе стороны? Ну так такие нынче лишь тени, их и не спрашивают. Все решения у Матвеева, или Ромодановских, иных бояр, кто выбрал Петра Алексеевича. И не прогадал.

— Не желаешь ли, братец, государь мой, отдохнуть с дороги али поснедать? — спросила Софья Алексеевна. — Ведаю я, что потат жареный тебе по нраву пришелся. Так и он есть у меня. А какой хлеб в монастыре пекут!

Софья чуть было глаза не закатила. Но было важно, чтобы общения было как можно больше и не сухим. Так можно показать многим, что Софья Алексеевна не такая уж и сыгранная фигура. Нет, пока что она и не помышляет крамольное. Но вот словно быть в заточении тоже не хотела. Свободой женской на Руси повеяло. Софья этот запах уловила и первой надышаться им желала.

— Благодарствую, сестрица. Сия забота достойна родственных уз, что есть у нам. Но недосуг мне. Желаю здесь всё осмотреть. В карете своей новой вдоволь отоспался, — отмахнулся от предложения сестры Пётр Алексеевич. — Себе ли, али еще кому решишь карету даровать, так в Стрелецкой слободе закажи. Они англинския кареты переделывают так, что не трясет и шума мало. Самое то в дороге.