Русский век (СИ) - Старый Денис

— Ваше великое высочество, думаю, что уже сегодня о достижениях русского оружия станет известно всем, — сказал Волынский, тем самым выдавая себя как одного из хранителей военных планов российского командования.

— Пётр Иванович, а ты тоже настолько уверен в расчётах канцлера, что считаешь, что именно сегодня до конца дня придут сведения? — спросила Елизавета у Шувалова. — Уже за полдень. Нынче обед и все, вечер.

Пётр Иванович с Волынским даже поспорил. Причём на круглую сумму. Шувалов был уверен в таланте, если не в гении Норова, но то, чтобы военная кампания развивалась так стремительно и словно по часам, даже для него это казалось сказкой. А вот Волынский был убежден, что если Норов сказал, что будет так, то иначе быть уже не может.

И тут, словно по заказу, к процессии прорывался фельдъегерь. Или, как на Руси говорили, вестовой.

Его остановили в семидесяти метрах от высокопоставленной толпы высших сановников Российской империи. Охранное отделение Тайной канцелярии не дремало. Тем более, когда самолично Фролов возглавлял безопасность императора и блюстительницы престола.

Посыльного разоружили, обыскали и только после этого, в сопровождении сразу трёх бойцов, сопроводили к Елизавете Петровне. Или к императору, руку которого она держала в своей.

Сердце у Елизаветы забилось. Столько говорили о том, что Восточная Пруссия может стать Россией. Столько нагнетал эту тему Норов, уверяя, что подобный шаг станет для России переломным моментом в будущем развитии.

И вот теперь посыльный стоял в поклоне и ждал разрешения говорить.

— Приказывайте, ваше величество, — усмехнулась Елизавета, указывая на императора и чуть заметно подталкивая его в спину.

Мальчик шагнул вперёд, нахмурил брови, считая, что так выглядит взрослее и грознее.

— Говори! — потребовал Пётр Антонович.

— Кёнигсберг и ряд городов Восточной Пруссии — наши. На сегодня запланирована присяга всех жителей. Его светлость уверяет, что никаких сложностей с этим не будет, — передал посыльный и протянул письмо.

Пока присутствующие находились в оцепенении, наблюдая за реакцией Елизаветы и императора, чтобы лишь затем начать ликовать, письмо перехватил сотрудник Тайной канцелярии. Он развернул его, достал нож, поскрёб по бумаге, откусил край — всё было чисто: послание не отравлено.

— Разве же не должны мы поддержать новых наших подданных и не восславить силу русского оружия? — спустя некоторое время сказала Елизавета Петровна.

— Виват русскому оружию! Виват канцлеру Норову! Виват России! — провозгласила блюстительница престола.

Да! Норову тоже виват! Отошла Лиза, уже не мстит и не жаждет этого мужчину. Видит, что он — дар Благородицы России. И даже то, что начался диалог со старообрядцами, Лиза воспринимала уже намного проще. Норову можно. Он же благо для империи.

— За веру, царя и Отечество! — чётко, с чувством собственного достоинства, сказал посыльный.

— Генерал! Я назначаю вас генералом! — воскликнул император.

Петр Антонович не все понял, но видел, что принесенные сведения шокировали всех.

— Ваше величество, но генералом — это уж слишком. Пусть господину ротмистру чин полковника отходит, — тихо, на ухо, поправила государыня государя.

Пётр Антонович вновь насупился, являя обиду. Ему хотелось сейчас жаловать всех.

— Немедленно возвращаемся в Летний дворец! Приказываю за счёт казны выкатить бочки с вином и пивом, и угощать людей, особливо тех, что будут в мундирах, даже пусть и в солдатских, — провозгласила Елизавета Петровна.

У неё с самого утра было игривое настроение. Она хотела веселиться. Хотела даже оседлать этого ненавистного Волынского, который смотрел на неё томным и одновременно ненавидящим взглядом. На одну ночь Артемий Петрович, как уверяла себя Елизавета, вполне сгодится. А то, кто знает, сколько ещё её муж, Иван Тарасович Подобайлов, проведёт на войне. Не оставлять же собственную постель холодной.

Новость о Кенигсберге и Восточной Пруссии тут же стала распространяться по всей России. И, учитывая тот задор и тот размах, с которым праздновали присоединение Восточной Пруссии к России в Петербурге, в других городах старались не отставать от столицы.

Не всю немецкую агентуру удалось вычистить. Да и те, кто пытался играть на две стороны, поняли: Россия своего не отдаст. Все, кто симпатизировал Фридриху больше, чем России, находясь при этом в Российской империи, осознали это очень ясно.

Глава 14

Война — это то, что кто-то кого-то перестреляет. Война — это то, что кто-то кого-то передумает.

Кинофильм «А зори тут тихие»

Кенигсберг.

1 августа 1742 года

Меня царицами соблазняли, но я не поддался. Наверное, это было бы такое себе объяснение, если бы слухи о моей связи с прелестницей, первой красавицей Кёнигсберга, дошли до ушей супруги.

Я не отвергал скромно-настойчивого внимания со стороны Элеоноры фон Шлибен. Всё высматривал, кто же за этим стоит. Ведь интересно же, какие именно силы подталкивали меня к любовной интрижке в новом городе Российской империи. Сперва и не верилось, что дамочка проявила интерес к моей персоне. Нет, я понимаю, что интригую женщин и сам ничего так собой. Но в этом мире моветон женщине самой проявлять инициативу.

Как бы я ни тужился, как бы ни напрягал находящихся рядом со мной сотрудников Тайной канцелярии, заточенных на контрразведку, — австрийского шпиона они нашли походя, а никаких иных помыслов у госпожи фон Шлибен так и не обнаружили.

И нет, я не поддался этим соблазнениям. Хотя убеждён: нет такого мужчины, которому было бы неприятно, когда красивая, умная и перспективная в плане женитьбы девушка старается оставаться скромной и, стесняясь, краснеет, но всё же идёт на общение и даже проявляет инициативу.

— Вы же не можете не понимать, хер канцлер, что несомненно интересуете многих женщин, — ещё вчера вечером, на очередном приёме, говорила дама.

Всё прекрасно понимал. Я рослый, отлично сложён, пусть и не имею всё ещё ценящегося в этом времени «лишнего живота». Я знаю, что лицо моё одновременно и мужественное, и не лишённое милоты — если я того хочу и улыбаюсь особой улыбкой, которой удостаиваются только женщины.

Но, наверное, больше всего дамам представляется притягательным то, что вокруг меня существует некий флёр таинственности, важности, недоступности. Семейные ценности, которые я стараюсь продвигать в прессе, сам веду себя так, встречаются в злейшем бою с галантным веком с его изменами, сменой сексуальных партнеров. Распутство царит до сих пор в русском обществе. Но я борюсь. А тот, кто непреступен нравится активным женщинам вдвойне. Ну и тот, кто может в России или все, или почти все.

До сих пор, по меркам политики, если, конечно, не принимать в расчёт специфику престолонаследия в монархиях, я — феномен. Для опытного политика мой возраст ещё даже не юный, он младенческий. А если учитывать то, что у меня нет каких-то серьёзных протеже, людей, которые бы двигали меня вперед, то взлёт Норова до сих пор обсуждают как нечто сказочное.

Тем более, что меня уже перестали уличать в любовных связях с Елизаветой Петровной или Анной Леопольдовной. Постепенно Петербург, как и другие интересующиеся стороны, пришли к выводу, что, скорее, это я поставил Елизавету Петровну на престол, чем она меня возвысила. И еще не факт, кому с кем было выгодно спать. Но… ведь все это в прошлом.

Я не поддался на чары чернявой красавицы Элеоноры. А вот бригадира Смитова подвёл к прелестнице. Он достоин того, чтобы любить такую королеву — или даже жениться на ней. Ох, буду я периодически завидовать ему. А в целом, она же баронесса, семья имеет немало производств в Кенигсберге, поместье достойное, как мне сообщили. Так что отличная партия.

Впрочем, может, наконец Смитов перестанет влюблёнными глазами заглядываться на мою супругу. А то и не пригласить его домой на обед. И Юля смущается от такого излишнего внимания.