Мерзавцы! Однозначно (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич

Седов только рукой махнул и велел быстрее отправить состав. По пути отметил, что Мэри не снимает зимнюю шубку, хоть в вагоне тепло. И не потому, что шубка соболиная-шикарная, любой пани на зависть, подругу бил озноб, не получалось согреться.

— Я могла там лежать…

Слышно было, как мелко стучат её зубы.

— Вообще-то пуля предназначалась мне. За то, что не пообещал Польше незалежность. Кур-рвы, мать их… Пообещал бы — никто бы в нас не стрелял. Но потом пролилось бы куда больше крови. Да, со мной рядом опасно! Какой-нибудь сумасбродный шляхтич вдруг подорвёт путь и пустит наш литерный под откос, почему-то считая, что тем самым обрушит на Польшу свободу, а не заставит объявить комендантский час по всей стране и ввести военно-полевые суды, приговаривающие к виселице за любое недовольство.

— Вы точно введёте?

— Не знаю. Стоило бы. Когда приедем в Москву — сама решай, останешься со мной, рискуя, или уйдёшь. Денег дам. Щедро. Хочешь — возвращайся в свою Англию. Или живи здесь, в России.

Поезд, наконец, тронулся. Мэри смотрела на сменяющиеся за окном станционные строения. По щеке сползла слезинка. Она ничуть не радовалась, что устранена соперница на место подле главного мужчины державы, тот щелчком пальцев пристроит рядом с собой целый кордебалет. Если захочет.

— Спасибо, Леонид. Я есть… отказываюсь ехать. Я имею сестру в Москве. Я не имею никого в Англии. И… Я имею тебя. Ты мне не есть муж. Но ты есть не чужой, — она, переходя на ломаный русский, говорила почтительно, правда, часто путала «ты» и «вы», не имея точного аналога «вы» в английском. — Ты без меня будешь одинокий.

«А я регулярно имею тебя», — хотел пошутить Седов, но в такой ситуации, да когда ещё Лола не остыла, шутка получилась бы неуместной даже по его меркам. Что двигало Мэри — в самом деле появилась привязанность либо положение суррогатной первой леди державы оставалось слишком мощным стимулом, он не знал.

Сам не то чтобы прикипел к любовнице, но — привык. И если бы та, приняв великодушное предложение, собрала чемоданы и сказала «Мани, иес? Гудбай!», точно не обрадовался бы. Женщины — это не только места отдыха для европейских мужчин, нечто большее.

Хорошо, что англичанка неизбалованная. Приодёл девушку, купил косметики, духов, колечек, пару серёжек, дал на карманные, не скупясь, — счастлива. Седов невольно сравнивал каждую подругу в революционной России с женой в прошлой жизни, не в пользу последней: «тридцать лет эта её дурацкая фраза: сапоги, шуба, сапоги, шуба. Всё, что интересует — сапоги, шуба, сапоги, шуба. Уже сто пар сапог у неё, двадцать шуб, и всё одно и то же. И ещё чего-нибудь». Краткосрочные связи лучше — за ограниченное время даже самый щедрый мужик свою не распустит безгранично.

А импортная мисс добросовестно исполняет обязанности в обстановке, приближенной к боевой. Вон, даже под пулями. Пусть остаётся.

(1). Отсылка к известной у них песне «Jolka-Jolka pamiętasz…» 1982 года рок-группы Budka Suflera, в ней есть слова: «Невеста с автобусэм арабов здрадзила». О времена, о нравы… Кстати, сама песня прекрасна: https://www.youtube.com/watch?v=NpZHBMjyzN0 или https://www.facebook.com/reel/615793469489532

Глава 9

Вопреки тревожным ожиданиям Мери, Седов по прибытии в Москву не объявил никаких репрессивных мер в отношении поляков. Траура по Лоле — тоже, словно забыл о происшедшем в Варшаве. Устроил застолье по случаю наступившего Нового года, в России никаким праздником не считавшегося, все ждали Рождество. Несмотря на переход на Григорианский календарь, РПЦ продолжала отмечать даты по старому летоисчислению, Председатель не возражал.

На Новый год позвал ближайших соратников по правительству и СПР, кто женат — с жёнами, англичанка тоже присутствовала, без какой-либо новой напарницы в эскорте лидера. Произнёс тост за успехи России в 1919 году. Под рюмку водки вспомнил эпизод из детства, мама попросила его повесить на ёлке гирлянду с флажками, на каждом — буква, образующими слова «С НОВЫМ ГОДОМ!», а юный хулиган сложил «ГОВНО С ДЫМОМ!», за что был взгрет по самые помидоры. Присутствующие вежливо улыбнулись, правда, юмора не поняли, как и то, зачем в еврейской семье отмечали новый год зимой, не в традиционное время для Рош ха-Шана, и откуда взялась ёлка, никак иудейской традицией не предусмотренная.

К Рождеству Седов записал обращение к россиянам. Поскольку радиовещание только налаживалось, его перепечатали газеты. А ещё зачитывали священники в церквях, ибо сосуществование Советской власти с духовной кое-как наладилось. Правда, тон послания весьма отличался от текстов, озвучиваемых на телекамеру Брежневым, Ельциным или Путиным. Председатель СНК желал соотечественникам:

— Не скулить! И всё воспринимать нормально, спокойно. Ждать худшего, и когда это худшее не наступает, радоваться, что оно не наступило.

Далее он обещал в 1919 году не худшее, а лучшее. В том числе возвращение Восточной Сибири. Насколько это хорошо было для «той» России, формально возглавляемой Романовым, фактически — Юденичем, история умалчивает. Люди, наверно, как-то приспособились к определённой стабильной реальности, привыкли считать новые царские рубли, имевшие хождение по курсу примерно 5000 за старый золотой червонец, подчинялись новым законом.

Седов считал красноярский режим раковой опухолью, вырезать её — делать куда больнее, чем до операции, но хирургическое вмешательство неизбежно, и чем позже — тем горше. Если затянуть на десятилетия, регион станет для России чем-то вроде Тайваня для Китая. Свой, а не возьмёшь.

Вместо запланированного на март начала операции, когда ослабнут сибирские морозы, началась переброска и выгрузка войск под «столицей России» уже в январе. Одновременно аэропланные эскадрильи, чьи крылатые машины были оборудованы лыжами, переправили десятки казаков-пластунов и пуды взрывчатки в тыл Добровольческой армии, за Красноярск. Накануне наступления Транссибирская магистраль была подорвана в дюжине мест, в том числе в сложных местах, где полотно за пару-тройку дней никак не восстановить.

Не предпринимая штурм в лоб, Брусилов, лично командовавший операцией, начал окружение города, пользуясь четырёх- или даже пятикратным численным преимуществом, а также воздушной разведкой. С аэроплана посыпались листовки с призывами прекратить сопротивление, рядовому и младшему офицерскому составу гарантировалось, что добровольно сложившим оружие ничто не грозит, аресту подлежат лишь граждане Российской республики Николай Романов и Николай Юденич для предания справедливому суду, а также их ближайшие сподвижники.

Гарнизон не капитулировал, и через сутки на окраинные кварталы посыпались снаряды. Поскольку город был преимущественно застроен одно- и двухэтажными деревянными домами, каждое попадание 152-миллиметрового фугаса превращала здание в кучу дымящихся брёвен. Занялись пожары.

Батальоны Добровольческой армии сопротивлялись слабо, ответный огонь доносился редко. Группы солдат, унтеров, иногда — с младшими офицерами, выходили навстречу атакующим с поднятыми руками, швыряя винтовки на снег.

Как и предугадывал Седов, Николай Романов пытался прорваться через окружение. Поскольку на железную дорогу надежды не было, его команда использовала английские бронеавтомобили. Не повезло — увязли в снегу. Причём первыми увязли две машины, гружёные золотом, в другой версии истории — знаменитым «золотом Колчака», доставшимся Франции. Без этого кошелька на чёрный день экс-царёк и его окружение жить не хотели, пытались вытолкать транспорт из сугробов, даже вечно больной наследник фамилии пытался плечиком пихать машины наравне с имеющими «подлое происхождение», пока не увидели конников с красной полосой на папахе и не услышали насмешливое предложение командира эскадрона: «Чай, подсобить?»