Отступление (СИ) - Градов Константин

Глава 8

«Полка нет»

Пятые сутки мы шли на восток, и к этому утру дорога перестала быть дорогой, а сделалась руслом, по которому текло всё сразу.

Я стоял на обочине, пропускал мимо себя это течение и не мог сосчитать его. Считать было нечего: счёт предполагает, что вещи разложены по разрядам, а тут разрядов не осталось. Шла пехота — не рота, не батальон, а прядь пехоты, десятка в полтора, с одним унтером и без офицера, и на плечах у них были номера трёх разных полков. За ними, обгоняя, лезла патронная двуколка, порожняя, с обломанным дышлом, которую тащили в поводу, потому что запрячь было некому и нечего. За двуколкой брело орудие — трёхдюймовка, одна, без передка, без прицела: прицел, как я после узнал, сняли и несли отдельно, в мешке, чтоб не достался германцу, а само орудие волокли шестеро на постромках, как волокут утопленника из полыньи. Между колёс, под самой осью, шли раненые — те, что могли идти. Тех, что не могли, везли выше, на самой пушке, привязав к станинам, и один из них при каждом толчке говорил ровно, не жалуясь, а как отсчитывают: «Тише. Тише. Тише». Никто его не слушал. Тише было нельзя.

Я смотрел на это и сперва по привычке пытался разложить дорогу в уме: где голова, где хвост, кто кому подчинён и кто что тащит.

Не вышло.

Голова была у каждой прядки своя, хвост — тоже, а подчинения не было вовсе: старший шёл, покуда за ним шли, и переставал быть старшим ровно в ту минуту, когда его переставали слушать. Ни один из этих людей не бежал. Все шли — тяжело, упорно, в ногу с усталостью, — но шли не куда велено, а куда идут все.

Считать всю дорогу было нельзя. Да и незачем. Всякий, кто пытался считать её целиком, сходил с ума раньше, чем доходил до следующего моста. Я сузил счёт до того, что было моим: кто из связки идёт, кто отстал, кто несёт раненого, у кого патроны, кто держит хвост.

Полка уже не было. Рота ещё была.

Окунев дал мне с утра клочок с приказом — не мне лично, а на весь наш обломок батальона: выйти к переправе за Вислокой, у деревни, названия которой я не разобрал, там сбор корпуса, там определят. Клочок был чужой рукой, карандашом, и в двух местах смазан дождём. Пока я его читал, мимо прошёл ездовой обозной роты и сказал, не мне, а вообще, в воздух, что переправу ту перенесли ещё третьего дня, потому что мост не держит, и сбор теперь не у деревни, а у другой, версты на четыре ниже, а может, и ту перенесли, кто ж их знает. Он это сказал и ушёл, и спросить у него, откуда знает, было уже некого — его смыло потоком.

Так оно и шло: приказ был верен на тот час, когда его писали, а к рукам доходил уже неверным. Я сложил клочок и сунул в книжку, к двум таким же. Три приказа указывали в разные стороны, и все три были подписаны людьми, которым я обязан был верить.

Дальше по обочине сидел артиллерийский подпрапорщик и вслух считал по замусоленному листку, сколько орудий должно быть в его батарее и сколько дошло. По листку было шесть. Два шли где-то сзади с чужой колонной, третье он сам столкнул под откос вчера, замки от всех везли отдельно, на одной подводе, а подвода отстала. Выходило, что орудий у него не то четыре, не то ни одного — смотря как считать.

Я прошёл мимо и не стал ему мешать. Не он один тут считал то, чего уже нельзя было сосчитать.

Михеев подошёл сбоку, глянул на дорогу, на орудие, на раненого, что отсчитывал «тише», и ничего не сказал про это. Он достал книжку и карандаш и спросил про дело.

— Наших сколько с ночи прибыло?

— Две связки Лагунова целиком, — сказал я. — Прошкина неполна: Акимов при нём, третьего нет, четвёртый прибился чужой, стрелок Оренбургского. Обе машины целы — Зотов при первой, Прошка со второй, только расчёт у него в две руки. Сорока при кухне, кухни нет, при котле. Всего к утру — сто с малым. Вчера было сто двадцать.

— Двадцати нет, — сказал Михеев. Не спросил — записал. — Живых или как?

— Того не знаю. В том и беда, что не знаю. Может, легли. Может, идут другой дорогой. Может, у чужого костра греются и утром не найдут нас, а мы их.

Михеев послюнил карандаш и вывел строчку. Он вёл счёт роте всю войну — по головам, по котелкам, по выданным сапогам, — и вёл честно, до последней недостачи. А тут ему нечего было вести, кроме дырки.

Он записал: «двадцати нет». Подержал карандаш над бумагой ещё секунду, будто ждал, что цифра сама объяснится, и закрыл книжку.

С этой строки и начиналась наша работа на день: не дорогу считать, а эту дырку стянуть, сколько удастся.

Окунев собрал нас — меня и ещё двух ротных, что уцелели при батальоне, — на коротком привале, у обгорелой риги, где стояла его повозка со штабом. Штаб теперь весь помещался в одной повозке: адъютант, телефонист без телефона и ящик с бумагами, который берегли пуще патронов, потому что в нём была вся память батальона о том, кто в нём есть.

— Дальше пойдём врозь, — сказал Окунев. Он не снимал пенсне, глаза его были красны и сухи. — Дорога одна не пропустит всех разом, а по обочинам топко. Я с обозом и ранеными пойду низом, вдоль воды. Вы трое разберёте пехоту.

Он развернул карту — не по фронту, тут фронта не было, а по дорогам, — и провёл ногтем.

— Тут развилка. У каменного креста, за бродом. Всё, что идёт с нашего края, стекается к ней. Северцев. — Он оторвался от карты, поглядел на меня. — Станешь на кресте. Не командовать. Командовать там нечем и некем: пойдут чужие, пойдут ничьи, тебе их не переписать и не построить. Твоё одно: вылавливать из потока моих. Не давать нашим уйти с чужой колонной. Понял разницу? Не порядок на всей дороге навести — этого и корпус сейчас не наведёт, — а свою нитку из чужого мотка выбрать и не порвать.

— Понял.

— Сколько сможешь удержать своих — столько у меня и останется батальона. Прочее не твоя забота. Прочее — Божья да корпусная, а корпуса я третий день не вижу.

Он свернул карту. И, уже отпуская, добавил тише, не приказом, а как говорят вслух то, что и так знают оба:

— Людей мне выбери живых. Мёртвых мне и без тебя бумага насчитает.

Я взял с собой Михеева, Зотова с машиной — на всякий случай, машина на развилке и заслон, и вес, и знак, что тут стоит сила, — и пошёл на крест.

Крест стоял, где ему и стоять, — старый, каменный, вросший, с латинскими буквами, стёртыми дождями; за ним расходились две дороги, и обе шли на восток, и в этом была вся закавыка: человек, дойдя до креста, выбирал не глядя, по тому, куда качнёт толпа. Я стал так, чтоб меня видели от самого брода. Поставил Зотова с максимом чуть в стороне и выше — не стрелять, стоять. Люди на распад тянутся туда, где распоряжаются, — как тянутся к огню в стужу, даже к чужому.

А дальше я сделал то, чего Окунев мне не приказывал, но чему сам же учил своих всю весну. Я не стал ждать, пока моё само притечёт к кресту. Я послал ему навстречу.

У меня были заготовлены полоски — грубые, карандашные, я их резал ещё на первом привале из полевой книжки: на каждой одно и то же коротко — куда идти, какой ориентир, где стоит наш знак. Знак был простой: белая тряпица на штыке, воткнутом в землю. Две таких я велел поставить — одну на кресте, у себя, другую подальше, на выходе из брода, где поток ещё гуще и где своего легче проглядеть. При каждой — по человеку из связок, с полосками в руке.

На дальнюю тряпицу я сперва поставил Журавлёва. Он взял полоски двумя пальцами, как берут казённую бумагу, хотя бумага была рваная, из моей же книжки, и спросил только:

— Всем совать или только нашим?

— Нашим. Чужих не задерживать, чужим дорогу не путать. Окликнул, понял, что свой, — дал полоску. Не понял — пропустил. Нам нынче не вся армия нужна, нам свои нужны.

Он кивнул и сунул полоски за свою дощечку. Дощечка висела у него на ремешке через плечо, карандаш — на шнурке, и в этом хозяйстве было больше порядка, чем во всей дороге за бродом. Поэтому я и поставил его туда: где у другого была бы рука с бумажкой, у Журавлёва получался маленький стол. Их дело было не задерживать всех подряд, а окликать: «Какого полка? Северцевские есть? Онуфриевского батальона?» — и своему совать полоску, а если шёл целой группой, слать полоску вперёд, чтоб она добежала до тех, кто отстал и ещё бредёт где-то за бродом, не зная, что свои — вот, рядом, у креста с белой тряпицей.