Отступление (СИ) - Градов Константин

Прикрытие я поставил на два заслона.

Правый — Зотову. Максим его стоял в свежей воронке. Оттуда доставало до бродов и до лощины, которой немец мог пойти в обход. Я подполз, когда он уже перетаскивал машину чуть вбок — старое место за ночь пристреляли, и он менял, не дожидаясь, чтоб пристреляли по нему.

— Зотов. Держишь, покуда пройдут раненые и вторая рота. Как последний прошёл — даёшь ещё десять счётов и снимаешься. Не геройствуй. Мне твой максим нужнее твоей могилы.

— Знамо, — сказал он, не оборачиваясь, и прикусил спичку покрепче. — Вода вот. — Он мотнул подбородком на кожух. — Долил давеча.

Левый заслон я дал Прошке — у груши, где он стоял с ночи. Сам не пошёл, послал через связного: везде не поспеть, а Прошке я верил. Вчера он первый раз выстоял один. Сегодня ему велено было выстоять и сняться. А сняться под огнём труднее, чем выстоять; тут вся разница между номером и командиром. Передать велел то же, что Зотову, только короче: пропустить, дать заслон, отойти к груше запасной, за бугор, дальше на восток.

А потом всё пошло, как всегда идёт, — не по расписанию.

Вторая рота снималась медленно: раненых больше, рук меньше. Немец углядел на берегу движение и оживился. Заслон его стал бить — сперва редко, потом гуще, нащупывая, где мы тоньше. Раненых потащили под огнём. Один из михеевских упал у самой лощины. Его тоже пришлось тащить, и вышло — несут двоих там, где рук на одного. Ударило и по лощине. Ещё не в обход, пристрелкой. Но по этой пристрелке я понял: времени у нас меньше, чем я думал. Немец собрался в обход раньше полудня.

Оба заслона стояли — Зотов справа, у бродов, Прошка слева, у груши. Между их огнём тонкой ниткой утекала на восток рота — по одному, по двое, пригибаясь, из ниши в воронку, из воронки в лощину.

Вот тут-то система и дала оба своих сбоя — не там, где я ждал, и оба разом.

Первый я увидел сам. Человек десять с левого крыла, из дальних, за Прошкой, снялись, как велено, — на крышу. Место сбора им назвали по крыше: по единственной уцелевшей на том краю кровле, крытой жестью, видной отовсюду. Я и выбрал её за то, что видна. А ночью загорелась деревня — дальняя, чужая, за лощиной. Над ней встало зарево, широкое, ровное. И в дыму его десяток моих принял за свою крышу чужую горящую кровлю: ту, что ярче и ближе. Пошли на свет. Свет был не тот. Он вывел их вбок, к чужой колонне, что отходила той же ночью по соседней дороге. Дойдя, они увидели чужих людей, чужих унтеров, чужой порядок — и пристали к ним. Не назад же идти под огонь, своих искать.

Узнал я об этом не сразу. У трёх мостков недосчитался десятка. А что они целы, только не мои, — дошло много позже. Ушли на зарево вместо крыши. Примета подвела там, где приметы горят. Я думал: назови место по тому, что всякий увидит и в дыму не спутает. А в дыму как раз и спутаешь — горит-то самое видное.

Второй сбой был хуже, потому что второй был мой.

У груши, за Прошкой, стояла малая группа — прикрывала самый край, отход левого заслона. Старшим при ней был унтер из второго взвода. Надёжный, я его знал. Запасной у него по взводу был тоже: отделённый, толковый, не хуже иных старших. На бумаге порядок имелся. В голове у меня — тоже.

Беда была в том, что группа у груши была уже не взвод и не отделение, а то, что собралось к тому часу у края: двое из второй связки, один от Прошки, один посыльный, вернувшийся не туда, куда был послан. Я поставил им старшего и счёл, что остальное приложится по старшинству, как полагается. Не приложилось.

Унтера в самом начале, при первой пристрелке по лощине, срезало осколком. Наповал, сразу. А тот отделённый, которого я держал в уме запасным, оказался не при нём: его ещё до переноса послали с лентами к Прошке, и к груше он уже не вернулся. Остальные этого не знали. Для них старший был один — тот, что лежал тут же, ничком.

Группа осталась без голоса в тот самый миг, когда надо было сниматься. Люди были не робкого десятка, но каждый ждал команды. Не потому, что трусили, — потому что порядок я им дал половинчатый: сказал, куда отходить, сказал, когда отходить, а кто скажет вместо убитого, не сказал вслух. Решил, что старшинство само себя найдёт. В бою оно себя не ищет. В бою оно либо названо заранее, либо его нет.

Они прождали лишнего. Прождали ровно столько, сколько нужно немцу, чтоб дотянуться до края. Кто-то из них наконец сам, без чина, крикнул отходить. Поздно крикнул и дорого. Троих я недосчитался с этого края.

Я это увидел уже отходя, оглянувшись, — увидел, что край не снялся вовремя, а почему не снялся, понял позже, когда дошли уцелевшие и сказали про унтера. И в ту минуту, когда я это понял, у меня в голове, поверх боя, поверх счёта, встало холодно и ясно одно, короткое, деловое: запасной старший не по взводу, не по книжке, не «кто старше останется», а здесь, у этой ямы, у этой груши, у этих людей. Названный вслух. Повторённый ими. Везде. Всегда.

Я поправил это в себе тут же, на отходе, не дожидаясь разбора, — как вчера под тремя дубами поправил про близкое и крытое…

Последним снимался я. Дал Зотову знак; тот отработал свои десять счётов, свинтил замок, велел Акимову тащить кожух, и максим ушёл с площадки на плечах у двоих. Прошка снялся с груши чисто, как по нитке, — этому я порадовался бы, кабы было чем. Рота утекла. Немец, поняв, что берег пустеет, полез было следом — но за нами уже была лощина, крытая от глаза, и в лощине он нас на время потерял, а мы этим временем и жили.

Дорога открылась нам за лощиной, на выходе к трём мосткам, — и на дороге была не война, а бегство, только ещё не понявшее про себя, что оно бегство.

Я такого прежде не видел — во всяком случае, не в таком виде. Обычная просёлочная дорога, разъезженная, весенняя, шла с запада на восток, и по ней, навстречу нам и рядом с нами, тянулись подводы — не военные, крестьянские. Телеги, гружённые всяким скарбом: перины, сундуки, прялка торчком, привязанная к грядке; на одной телеге сидели дети, много, мал мала меньше, и глядели на нас круглыми глазами. За телегами шли люди пешком, гнали корову, вели в поводу лошадь, несли узлы. И гуси — откуда-то взялись гуси, целый выводок, — шли сами по обочине, вытягивая шеи, и баба гнала их хворостиной, и было это так по-домашнему, так не к месту здесь, что у меня на миг сбилось в голове, где я и что за день нынче стоит на дворе.

Они уходили. Они уходили на восток, как и мы, от того же немца, — но они не понимали главного, того, что понимал всякий из нас: что мы не защита им, а такое же бегущее, только с ружьями.

К трём мосткам мы вышли к вечеру. Там уже был Окунев — с частью штаба, со второй ротой, с ранеными, которые дошли; с теми, кто дошёл. Батальон вышел, но вышел не батальоном: вышли роты, поредевшие; вышли связки, неполные; вышли одиночки, прибившиеся неведомо от кого. Третьей роты не было вовсе.

Я доложил Окуневу коротко: рота прикрыла, снялась, идёт; потерял на отходе столько-то. Он выслушал, кивнул. Разбора устраивать не стал — не тот час. Только сказал, глядя не на меня, а на дорогу, по которой всё тянулись и тянулись подводы, и телеги, и узлы, и гуси:

— Вывел я их, Северцев. Почти всех вывел. А смотрю на это, — он повёл подбородком на дорогу, на беженцев, на весь этот утекающий на восток мир, — и не знаю, куда я их вывел и надолго ли. Мы уходим, а немец за нами не поспешает — ему спешить некуда, он и так дома. — Он снял пенсне, потёр переносицу. — Правы мы с тобой были, что снялись. Правы. А правота эта такая, что от неё во рту горько. Батальон я сберёг — а куда его теперь, сбережённый, вести, того мне никто не сказал и, сдаётся, не скажет. Иди, устрой людей на ночь. Завтра пойдём дальше. Куда дальше — узнаем, когда придём.

Я пошёл устраивать людей. Впереди была ночь, а за ночью — дорога всё дальше на восток, и беженцы на ней, гонящие свою корову, и телеги с детьми, и немец за спиной, которому некуда торопиться; и на всю эту тянущуюся версту у нас было ровно то, что мы отошли на день раньше, чем нас взяли бы в мешок. Завтра предстояло отойти снова, и послезавтра снова, — и, укладывая людей на ночь по чужим сараям, я всё считал про себя, сам не зная зачем, сколько ещё раз надо оказаться правым вот так, чтобы это кончилось.