Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
МЕРЕЦКОВ. Мы обвиняли агентуру в том, что она не дала самых детальных сведений. Тут надо меру знать, агентуру нельзя всегда обвинять. У нас, например, был альбом укрепрайонов противника.
Мерецкова перебили из зала.
ГОЛОС. Где он лежал?
МЕРЕЦКОВ. У меня на столе, с левой стороны.
СТАЛИН. В архиве.
Мерецков возражать не стал. Илья подумал: «Убедить комдива Ковалева в том, что у него была связь, когда в реальности ее не было, Хозяин не сумел. Интересно, альбом финских укрепрайонов может перелететь из кабинета Мерецкова с левой стороны стола в архив, повинуясь магической воле Хозяина?»
Наконец председательствующий Кулик дал слово Ивану.
ПРОСКУРОВ. Для общих расчетов сил подавления противника разведка имела необходимые отправные данные. Разведка эти данные доложила Генштабу.
Он заранее подготовил подробный сравнительный анализ данных разведки и того, что обнаружилось во время боевых действий. Практически все совпадало. Но говорить ему не давали. Мехлис, Кулик, анонимные голоса перебивали через каждую фразу. Хозяин пока помалкивал.
Проскуров невозмутимо повторял, что все сведения о финской армии, о пограничных укреплениях, о линии Маннергейма Разведуправление предоставило к первому октября прошлого года.
Мехлис в своей обычной издевательской манере несколько раз переспросил: «Когда? В каком месяце? В каком году?» Летчик терпеливо повторил дату, стал объяснять, что необходима войсковая разведка, напомнил Хозяину и Ворошилову, что много раз поднимал этот вопрос, и все без толку.
ПРОСКУРОВ. У нас нет точных статистических данных, сколько тысяч жизней мы потеряли из-за отсутствия разведки.
«Точных цифр никто никогда не узнает. – Илья тяжело вздохнул. – Тебя постоянно это мучает, но здесь, вслух, зачем?»
Наконец заговорил Хозяин.
СТАЛИН. Разведка начинается с того, что официозную литературу, оперативную литературу надо взять из других государств, военных кругов и дать. Это очень верная разведка. Разведка не только в том состоит, чтобы тайного агента держать, который замаскирован где-либо во Франции или в Англии, не только в этом состоит. Разведка состоит в работе с вырезками и с перепечаткой. Это очень серьезная работа.
«Это моя работа, он говорит обо мне. Я для него разведчик? Или у него в мозгу сложилась комбинация Крылов – Проскуров? Наверняка докладывали ему о наших встречах и дружеских отношениях». – Илья налил воды из графина, выпил залпом, посидел пару секунд с закрытыми глазами и стал читать дальше.
СТАЛИН. Смотрите, вот сейчас идет война, они будут друг друга критиковать и разоблачать, все тайны будут выносить на улицу, потому что они ненавидят друг друга. Как раз время уцепиться за это и сделать достоянием наших людей.
Илья ничего не понял. Кто друг друга критикует? Немцы англичан или англичане французов? Каким образом можно схватиться за эту сторону? Кто будет выборки делать, если катастрофически не хватает людей, владеющих иностранными языками? Старых истребили, новые не обучены. К тому же все это имеет гриф высшей секретности. «Довести до сведения»? Ага, попробуй!
ПРОСКУРОВ. Сводки выпускаются секретно.
СТАЛИН (показывает брошюру). Это легально для всех издается?
ПРОСКУРОВ. Нет, секретно.
СТАЛИН. Почему?
Такие вопросы мог бы задавать иностранец, впервые посетивший Советский Союз и не умеющий читать по-русски. На всех брошюрах Разведупра стоял гриф «Секретно».
ПРОСКУРОВ. Потому что тут дислокации германских частей.
СТАЛИН. Можно назвать сообщение несуществующей газеты, несуществующего государства, что-либо в этом роде, или по иностранным данным, и так далее и пустите это в ход. Надо уметь это делать. Форму можно снять, а существо оставить и преподать людям открыто, ведь есть у нас журналы, газеты.
ПРОСКУРОВ. Я могу только доложить, если бы здесь сидящие товарищи прочли хотя бы двадцать процентов той литературы, которую рассылает Разведывательное управление…
СТАЛИН. Здесь напечатана дислокация германских войск?
ПРОСКУРОВ. Так точно.
СТАЛИН. Этого нельзя вообще печатать.
ПРОСКУРОВ. Нельзя или секретно?
СТАЛИН. Нельзя такие вещи излагать, вообще печатать нельзя, печатать нужно о военных знаниях, технике, тактике, стратегии, составе дивизии, батальона, чтобы люди имели представление о дивизии, чтобы люди имели понятие о частях, артиллерии, технике, какие новые части. Надо уметь преподнести блюдо, чтобы человеку приятно было есть.
ПРОСКУРОВ. Есть, товарищ Сталин.
Илья еще раз перечитал реплики Хозяина. Сначала он говорит, что это надо напечатать открыто, в газетах, через две фразы вообще нельзя печатать. И тут же требует дать сведения о расположении германских частей, но назвать несуществующее государство. Интересно, какое? Атлантиду или Тридевятое царство?
Перевернув очередную страницу, Илья вздрогнул.
ПРОСКУРОВ. Наши разведчики были заражены тем же, чем и многие командиры, считали, что там будут с букетами цветов встречать, а вышло не то.
За фразой, вроде бы невинной, слишком ярко проступало: «Вы солгали своей армии, товарищ Сталин». Такие вещи Хозяин чуял мгновенно. Сердцевина его сказки – глобальная ложь, на ней держится вся конструкция. Первое правило выживания – не прикасаться ни словом, ни намеком.
«Твою мать… – простонал Илья. – Дурак! Что ты наделал?!»
Он оторвался от чтения, хотелось передохнуть, перекурить. Он пытался убедить себя, что преувеличивает, что слова летчика останутся незамеченными, кто-то кинет реплику, отвлечет. Но нет. Никаких посторонних спасительных реплик. Судя по ласковой, снисходительной интонации Хозяина, он отлично услышал Проскурова.
СТАЛИН. У вас душа не разведчика, а душа очень наивного человека в хорошем смысле слова. Разведчик должен быть весь пропитан ядом, желчью, никому не должен верить. Если бы вы были разведчиком, вы бы увидели, что эти господа на Западе друг друга критикуют: у тебя тут плохо с оружием, у тебя тут плохо, вы бы видели, как они друг друга разоблачают, вам бы схватиться за эту сторону, выборки сделать и довести до сведения командования, но душа у вас слишком честная.
Механизм заело, «критикуют и разоблачают, вам бы схватиться». Почти дословный повтор, знакомая галиматья, скрип шестеренок на холостых оборотах. Лишь три слова имели значение: «Слишком честная душа». Вылезло змеиное жало, шевельнулось и спряталось.
Несколько минут Илья сидел неподвижно и смотрел в глаза портрету. Любимая фотография Хозяина, увеличенная и тщательно отретушированная, украшала стену напротив стола. Царицын, восемнадцатый год. Молодой Коба в полный рост, в сверкающих высоких сапогах. Прищур, усмешка под жирными усами.
Обезьянка Шурик изредка, в состоянии крайней усталости и взвинченности, забегая к Илье в кабинет, выпускал пар, тихо, смачно материл фотографию. После этого уходил спокойный, вполне бодрый. Илья каждый раз удивлялся: неужели помогает? У него самого никогда не возникало желания выплеснуть ненависть в глянцевую ретушь. Ненависти не было, только отвращение и страх.
«Тебе нужна сильная разведка, – думал Илья, – тебе нужен Проскуров. У тебя хватило ума выпустить уцелевших военных, оставить в живых Горбатова, Рокоссовского. Значит, соображаешь, думаешь о будущей войне. Или очередная случайная прихоть? Казнишь и милуешь по логике камнепада? Если бы соображал, расстрелял бы к чертовой матери Ворошилова, Мехлиса, Кулика, снабженца Хрулева. Они угробили десятки тысяч красноармейцев. Твой финский позор тоже на их совести».
Заключительная речь Хозяина заняла десять страниц убористого машинописного текста. В своей обычной манере он задавал самому себе вопросы и сам отвечал на них.
СТАЛИН. Правильно ли поступило правительство и партия, что объявили войну Финляндии?
Дальше длинные рассуждения о необходимости обеспечить безопасность Ленинграда, дословный повтор передовиц «Правды» и выступлений Молотова по радио. Ответ на первый вопрос: правительство поступило правильно.