Избранные детективы и триллеры. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Дашкова Полина Викторовна
– Леонард Эйлер [32] в тысяча семьсот семидесятом году, – мягко объяснила Эмма, – мне очень жаль, Фриц.
– Так я и думал, – пробурчал Хоутерманс с набитым ртом.
Большие светло-серые глаза весело блестели. Было заметно, что новость не сильно его огорчила.
– Забавно, что это случилось тоже в России, – продолжала Эмма, не отрываясь от еды.
– И тоже в тюрьме? – усмехнулся Вернер.
– Вряд ли. – Эмма собрала соус хлебным мякишем. – Кажется, в те времена Россия еще была цивилизованной страной.
– Была, – кивнул Хоутерманс, – но теперь в это поверить трудно. Если бы не теорема Ферма, я бы в большевистской тюрьме свихнулся, так что мои математические упражнения все-таки имели смысл.
– На Александерплац тебе больше понравилось? – ехидно поинтересовался Вернер.
– Любая тюрьма мерзость. – Хоутерманс сморщился. – Впрочем, нацистские камеры не так забиты и баланда не такая вонючая.
– Ба-ланда? – Эмма с трудом повторила незнакомое слово.
– Тюремный суп, – объяснил Фриц, – каков он у большевиков, рассказывать за столом не стоит, да и дело не в супе. Из нацистской тюрьмы меня выпустили, хотя я многие годы был реальным врагом режима, состоял в компартии. – Он закусил губу, нахмурился, помолчал секунду. – Ну, а в большевистскую посадили без всякой вины, как, впрочем, всех, кто там сидит.
– Ну-ну, так не бывает, – заметил Вернер, – чтобы абсолютно всех без вины. Есть же уголовные преступники, воры, убийцы.
– Уголовники есть, конечно, – кивнул Хоутерманс, – но в тюрьмах я их встречал редко. В основном сидят политические.
– Несогласные с режимом? – уточнила Эмма.
– Там таких нет. Мне, во всяком случае, не попадались. Все только и делают, что прославляют партию, правительство и лично Сталина. Может, в душе кто-то и не согласен, даже наверняка, но вслух – ни звука. – Хоутерманс тяжело вздохнул. – В том-то и ужас, что никаких определенных правил не существует. Просто берут, и все. Когда начались аресты в институте, это было вроде эпидемии. Сначала мы еще пытались понять логику: почему, за что? Если бы только немцев, или, допустим, евреев, или тех, кто критиковал режим. Ничего подобного. Брали всех подряд, как траву косили.
– Но ведь какие-то обвинения тебе предъявили? – спросил Вернер.
Хоутерманс хрипло рассмеялся.
– На это у них не хватает фантазии, арестованные должны сами себя обвинять. Самообслуживание. Выбор невелик. Шпионаж. Подготовка покушения на Сталина.
– Погоди, Фриц, я не понимаю. – Эмма помотала головой. – Ведь можно отказаться, настаивать на своей невиновности, нанять адвоката. Самообслуживание… Бред какой-то.
– Вот именно, бред, – кивнул Фриц. – Те, кто тебя арестовывает и допрашивает, прекрасно знают, что ты ни в чем не виноват. Им надо, чтобы ты признался и назвал максимальное число соучастников. Всех арестуют, каждый назовет еще имена. Вот вам цепная реакция.
– Многих ты назвал? – сглотнув, глухо спросил Вернер.
– Не помню. Меня допрашивали десять дней, круглосуточно, три следователя по очереди. Каждый работал часов по восемь. Сначала разрешили сидеть на стуле. Потом только на краешке стула, потом заставили стоять. Когда я терял сознание и падал, обливали холодной водой, поднимали, ставили. Ноги так распухли, что не влезали в ботинки, и брюки лопнули на икрах. Задавали только два вопроса: «Кто вовлек вас в контрреволюционную организацию?» и «Кого вы сами вовлекли?».
– Контрреволюционная организация? – Эмма вскинула брови. – То есть у них до сих пор продолжается революция и существуют тайные организации, которые пытаются ее остановить?
– Это просто фигура речи. – Фриц усмехнулся. – Нет ни революции, ни организаций, только параноидальный страх Сталина перед тем и другим.
– Десять суток ты держался, – задумчиво произнес Вернер, – что же стало последней каплей?
– Следователь показал мне два ордера: на арест Шарлотты и на помещение наших детей в сиротский приют под чужими фамилиями, чтобы я потом никогда не смог их разыскать. – Он зажмурился, залпом выпил остатки белого вина из своего бокала, закурил очередную сигарету. – Я ведь только здесь узнал, что Шарлотте с детьми удалось удрать и благополучно добраться до Америки. Спасибо Нильсу.
«Наверняка привирает, это слишком даже для большевиков, но все равно вынести ему пришлось немало, – думала Эмма, наблюдая, как Хоутерманс расправляется с третьим куском рыбы. – Вернеру полезно послушать, пусть знает: есть кое-что пострашней нашего нынешнего режима. Настоящий чумной барак, и такой гигантский – вообразить невозможно. Да, пусть послушает, подумает. Вон как побледнел».
– Физзль, я боялся тебя спросить, вдруг плохие новости? Но больше тянуть не могу. – Старик закурил, рука заметно дрожала.
Хоутерманс отложил вилку, промокнул губы салфеткой.
– Ну, Вернер, что же ты замолчал? Спрашивай!
– Скажи, ты что-нибудь знаешь о Марке? – пробормотал старик и побледнел еще больше.
Фриц опустил глаза, откашлялся, покрутил в пальцах незажженную сигарету. Повисла тишина. Вошла Агнешка, спросила, можно ли убирать со стола. Эмма кивнула и попросила ее сварить кофе. Хоутерманс вдруг резко поднялся, отодвинул стул, заявил с фальшивой веселостью:
– Нет-нет, сварю сам, лучше меня никто в мире не умеет.
– Простите, господа, – пролепетала полька, растерянно переводя взгляд с Эммы на Фрица, – кофе закончился.
– Как? – изумилась Эмма.
В воскресенье она принесла фунт дорогого «арабики». Как мог исчезнуть за три дня запас, рассчитанный минимум на две недели?
– Это я все выпил, – признался Хоутерманс и взглянул на часы. – Лавка еще открыта. Я быстро. – Он метнулся к двери.
– Физзль, стой! – крикнул Вернер. – Во-первых, у тебя нет денег, во-вторых, ты не ответил, что с Марком.
– Я слышал, он стал академиком. – Хоутерманс улыбнулся, но так фальшиво, что смотреть на него было неприятно.
– Отлично, – кивнул старик, – давно пора. Но ведь это не все, верно?
– Арестован весной тридцать шестого, – выпалил Хоутерманс и добавил спокойней: – Больше ничего не знаю.
– Боже мой… – Вернер закрыл лицо ладонями.
– Кофе купит Агнешка, – громко сказала Эмма и взглянула на польку. – Есть у вас деньги?
– Конечно, госпожа.
– Пожалуйста, купите два фунта «арабики» и попросите помолоть помельче.
Хоутерманс неохотно вернулся к столу. Полька вышла, опять воцарилось молчание. Вернер сидел, низко опустив голову. Сигарета дымилась в пепельнице. Эмма протянула руку, погасила.
– А я гадал, почему он не отвечал на мои письма? – Старик достал из кармана платок, шумно высморкался. – В тридцать шестом, говоришь? Он перестал отвечать раньше, в тридцать пятом.
– Видимо, чувствовал, что над ним сгущаются тучи. – Фриц передернул плечами. – Это очень страшно. Неопределенность, надежда. Когда меня уволили из института, мы с Шарлоттой решили вернуться домой, хотя знали, что здесь ничего хорошего нас не ждет. Наши немецкие паспорта были просрочены, мы отправились в Москву, в германском консульстве над нами, конечно, поиздевались, но паспорта продлили. Меня арестовали за день до отъезда, на таможне, когда я отправлял книги.
Хоутерманс говорил быстро, взахлеб. Вроде бы пытался отвлечь Вернера, на самом деле выплескивал собственные переживания. А старика сейчас волновала только судьба Мазура.
– Если его там обрабатывали так же, как тебя, он вряд ли уцелел. Десять суток на ногах, без сна, холодная вода, угрозы. Марк всегда был очень хрупкий, нервный. Да и возраст… Конечно, они его угробили.
«Хрупкий? Вот уж про кого этого не скажешь, – подумала Эмма. – Мазур высокий, широкоплечий, энергичный. Вернер по сравнению с ним стебелек».
– Подожди, Вернер, зачем ты его хоронишь? – оживленно заговорил Хоутерманс. – Я тоже никогда не мог похвастать крепкими нервами, а там понял, что главное условие выживания – интеллект, способность мыслить. Я видел, как здоровяки-крепыши, не прочитавшие за жизнь ничего, кроме букваря, «Краткого курса» и передовиц газеты «Правда», ломались удивительно быстро, слабели физически, превращались в доходяг, полуживотных, а хлипкие интеллектуалы держались, сохраняли человеческий облик. Мне даже хватило духу отказаться от своих показаний, написать заявление, что дал их под пытками и угрозами моим близким и все названные мной невиновны.