Портрет Дориана Грея - Уайльд Оскар

– Я изменился, Гарри.

– Нет, не изменился. Интересно, какой будет твоя дальнейшая жизнь. Не порти ее самоотверженностью. Сейчас ты идеальный образец, и никакой незавершенности быть не должно. Ты безупречен. И не надо качать головой, ты знаешь, что это так. Кроме того, Дориан, не обманывай себя. Наша воля или намерения не способны управлять жизнью. Жизнь – это вопрос нервных волокон и медленно растущих клеток, в которых таятся мысль и страстные мечтания. Можно ничего не бояться и считать, что тебе все по плечу. Но поверь мне, Дориан, жизнь наша зависит от оттенка падающего в комнату света или тона утреннего неба, от аромата, который тебе когда-то нравился и потому рождает нежные воспоминания, от неожиданно попавшейся на глаза строчки забытого стихотворения или услышанной мелодии музыкальной пьесы, которую ты давно не играл. Об этом где-то писал Браунинг [153]. Но все это дают нам познать наши собственные чувства. Бывают мгновения, когда я вдруг ловлю запах lilas blanc [154] и тут же готов вновь пережить самый удивительный месяц в своей жизни. Я с удовольствием поменялся бы с тобою местами, Дориан. Общество осуждало нас обоих, но тебя оно всегда боготворило. И всегда будет боготворить. Ты тот идеал, который ищет наш век и, кажется, боится, что нашел. Я так рад, что ты никогда ничего не создавал – ни разу не изваял статую, не написал картину, не сотворил ничего вне себя самого! Твоим искусством была жизнь. Ты нашел себя в музыке. Дни твои превратились в сонеты.

Дориан встал из-за рояля и провел рукой по волосам.

– Да, жизнь моя была изумительна, – тихо сказал он, – но больше я не собираюсь так жить, Гарри. И ты не должен говорить мне эти странные вещи. Ты не все обо мне знаешь. Наверное, если бы знал, то отвернулся бы от меня. Смеешься? Не надо смеяться.

– Почему ты перестал играть, Дориан? Сядь и снова сыграй мне ноктюрн. Взгляни на эту огромную луну медового цвета, что висит в сумеречном небе. Она ждет от тебя колдовства, и, если ты заиграешь, она опустится ниже, к земле. Не хочешь? Тогда пойдем в клуб. Очаровательный выдался вечер, и закончить его надо так же. В «Уайте» бывает один молодой человек, жаждущий с тобой познакомиться, – лорд Пул, старший сын Борнмута. Он уже научился завязывать галстук в точности как ты и умолял меня, чтобы я вас свел. Он очень мил и чем-то напоминает мне тебя.

– Надеюсь, он все же другой, – сказал Дориан с печалью в глазах. – Боюсь, я сегодня слишком устал, Гарри. Я не пойду в клуб. Время близится к одиннадцати, а мне хочется лечь пораньше.

– Останься, прошу тебя. Ты никогда еще не играл так прелестно. В твоей манере было что-то необыкновенное. Раньше я никогда не ощущал в твоей игре такой выразительности.

– Это оттого, что я решил стать добродетельным, – ответил Дориан, улыбнувшись. – И я уже немного изменился.

– Но ты не можешь изменить свое отношение ко мне, Дориан, – сказал лорд Генри. – Мы с тобой всегда будем друзьями.

– Однако как-то раз ты дал мне почитать нехорошую книгу. Я тебе этого не прощу. Гарри, обещай, что ты никому ее больше не дашь. Она опасна.

– Мой милый мальчик, ты пустился в морализаторство. Недалек тот час, когда ты примкнешь к новообращенным и ривайвелистам [155] и кинешься предостерегать людей от грехов, которые тебе самому наскучили. Впрочем, ты для этого слишком красив. Да и смысла нет. Мы с тобой такие, какие мы есть, и будем такими, какими будем. Что же касается опасных книг, то их просто не бывает. Искусство не может влиять на наши поступки. Оно убивает само желание действовать. Оно не способно ничего породить. Книги, которые считаются бессмертными, – это те, что показывают миру его позорные грехи. Вот и всё. Но не будем обсуждать литературу. Зайди ко мне завтра, Дориан. В одиннадцать я собираюсь покататься верхом. Можем покататься вместе. А потом я отвезу тебя на обед к леди Брэнксом. Она милейшая женщина и хочет посоветоваться с тобой по поводу гобеленов, которые подумывает купить. Приходи непременно. Или, может, пообедаем с нашей маленькой герцогиней? Она жаловалась, что ты совсем пропал. Может, Глэдис тебе наскучила? Я подозревал, что так и будет. Ее острый язычок действует на нервы. Ну, в любом случае приходи в одиннадцать.

– Тебе этого так хочется, Гарри?

– Конечно. Парк сейчас просто чудесен. Такой сирени я не видел с того года, как познакомился с тобой.

– Хорошо. Буду у тебя в одиннадцать, – сказал Дориан. – Доброй ночи, Гарри.

Подойдя к двери, он на мгновение остановился, словно собирался сказать что-то еще. Но после со вздохом вышел.

Глава XX

Вечер стоял чудесный. Такой теплый, что Дориан перекинул пальто через руку и даже не повязал на шею шелковый шарф. Он шел домой неторопливой походкой, куря папиросу, когда мимо него прошли два молодых человека во фраках. Он услышал, как один из них шепчет другому: «Это Дориан Грей». Он вспомнил, как приятно ему было когда-то, если люди указывали на него, следили за ним взглядом, обсуждали. Теперь он устал от повторений своего имени. Очарование той деревеньки, где он пропадал в последнее время, в значительной мере состояло в том, что никто не догадывался, кто он и откуда. Девушке, которую Дориан коварно влюбил в себя, он говорил, что беден, и она ему верила. Однажды он сказал, что подвержен порокам, а она посмеялась над ним и ответила, что порочные люди всегда очень старые и очень некрасивые. Какой изумительный был у нее смех – похожий на пение дрозда! И как она была очаровательна в своем ситцевом платьице и широкополых шляпах! Она ничего не знала, но имела все, чего он лишился.

Когда он пришел домой, оказалось, что камердинер до сих пор не лег, дожидаясь хозяина. Отослав его спать, Дориан устроился на диване в библиотеке и стал размышлять о том, что говорил ему лорд Генри.

Неужели правда, что человеку невозможно измениться? Он ощущал в себе безумное желание вновь обрести незапятнанную чистоту юности – «розово-белой юности», как однажды сказал лорд Генри. Он знал, что замарал себя, растлил свое сознание, накормил ужасами воображение, что оказывал дурное влияние на других и страшно этому радовался. Ему было хорошо известно, что, когда жизни этих людей пересеклись с его жизнью, он развратил самых достойных, подававших самые большие надежды. Неужели нельзя всё исправить? Неужели ему больше нечего ждать?

О, в какое чудовищное мгновение гордости и страсти он взмолился, чтобы портрет забрал бремя его порочных дней, а сам он сохранил бы неувядающий блеск вечной молодости! Вот в чем кроется причина его падения. Было бы лучше, если бы каждый греховный поступок приносил с собою неизбежное и быстрое наказание. В наказании присутствует очищение. Не «прости нам грехи наши» [156], а «покарай нас за беззакония наши» – такую молитву следует возносить самому справедливому Богу.

Зеркало в причудливой резной раме, когда-то давно подаренное ему лордом Генри, до сих пор стояло на столе, и белоснежные амуры на нем все так же весело смеялись. Он взял его, как сделал в ту жуткую ночь, когда впервые обнаружил перемены на роковой картине, и безумными, полными слез глазами стал вглядываться в гладкую поверхность. Однажды некая дама, безмерно боготворившая его, написала ему сумасшедшее письмо, которое заканчивалось словами: «Ты, сотворенный из золота и слоновой кости, меняешь весь мир. Изгиб твоих губ пишет его новую историю». Эти слова всплыли в его памяти, и он стал мысленно повторять их снова и снова. Внезапно он возненавидел свою красоту, бросил зеркало на пол и разбил каблуком на множество серебряных осколков. Погубила его именно красота – красота и молодость, о которой он когда-то взмолился. Если бы не они, его жизнь оставалась бы незапятнанной. Нынче же красота стала для него всего лишь маской, а молодость – издевкой. Что такое молодость в лучшем случае? Это время незрелости и наивности, время легкомысленных настроений и нездоровых мыслей. Зачем он рядился в ее одежды? Молодость испортила его.