Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

Неделю назад я ездила в Бергамо в рамках проекта по реставрации, а Анджело в это время впервые с начала года приехал в Каррару навестить мать. Когда я вернулась, синьора Страцца сообщила мне о визите сына. Она совсем как Бейб Биланча. Имея намерения свести меня со своим сыном, синьора Страцца не давит, просто держит меня в курсе его перемещений и действий. Но замыслы синьоры Страццы не имеют значения: совершенно очевидно, что Анджело Страцца потерял ко мне всякий интерес.

Он не ответил ни на одно мое сообщение. Я посылала ему всякие статьи о музейных экспонатах, ничего личного. Мне не хватает наших разговоров. Видимо, во мне есть что-то от горнорабочего, я тоже люблю копать глубоко, а мужчина едва ли станет мне напарником в этом деле. Ну, значит, на данном этапе моей жизни романтика не к месту. Работы полно. Да и с семейным бизнесом я еще не разобралась. Детектив Камповилья известил меня по электронной почте, что скоро можно ждать окончательного решения по «Стильному гангстеру».

Вслед за Мауро и Фаррой я поднимаюсь в горку к бытовке с табличкой «UFFICIO». Внутри расположен центр управления всем карьером. Позади письменного стола Мауро светится интерактивная доска с перечнем бригад. Шкафы ломятся от бумаг, учетные журналы лежат стопками прямо на полу, а небольшой стол весь завален фотографиями. Мы с Фаррой присаживаемся за длинным столом для совещаний.

— Мне еще надо переговорить с бригадиром. Скоро вернусь и поедем обедать, — говорит Мауро и уходит.

Я встаю и пытаюсь пробраться от длинного стола к письменному через свалку на полу.

— Мауро нужен помощник, — шутливо говорю я. — Тут столько снимков. Прямо история карьера в фотографиях.

Я перебираю снимки. Есть те, где Мауро в молодости, когда еще был горнорабочим. Есть более поздняя, где ему вручают награду. Вот он мальчишкой сидит на барже у причала в Авенце. А вот отдыхает с женой и детьми на озере Гарда. В дальней части стола несколько совсем старых фотографий. Я беру в руки черно-белый снимок в серебристой рамочке. Сердце начинает колотиться.

— Все хорошо? — спрашивает Фарра, подходя ко мне.

— Я знаю этого человека, — говорю я, протягивая ей фото в рамочке.

Фарра внимательно разглядывает фото.

— Тут даже лицо разглядеть трудно.

— Это мой дядя Луи.

— Вы с Мауро, что ли, родственники? — спрашивает Фарра, возвращая мне фотографию.

— Нет. Откуда у него в кабинете снимок моего дяди?

Этот снимок напоминает те, что я нашла в кабинете дяди Луи после его смерти.

— Спроси, — советует Фарра, — наверняка есть какое-то объяснение.

— Может, я обозналась?

Я вожусь с креплениями задника рамки. Осторожно убираю бархатную подложку. Потом вынимаю картонное паспарту. На обратной стороне фото стоит штамп: 4 Aprile 1971. Меня бросает в пот.

— Сфотографируй для себя, — советует Фарра.

Я бросаюсь за телефоном. Но куда его положила, вспомнить совершенно не могу. Я совсем сбита с толку.

— Давай помогу вернуть фото в рамку, — вызывается Фарра.

Тут входит Мауро и видит, чем занята Фарра.

— Синьора, что вы делаете? — восклицает он, выхватывая у нее из рук снимок и рамочку.

— Хотелось узнать дату снимка, вдруг пригодится как лекционный материал.

— Старайтесь обращаться бережнее, — укоряет он, убирая фото под стекло.

— А что за джентльмен на фотографии? — спрашивает Фарра.

— Это мой отец, — отвечает Мауро.

Фарра садится на переднее сиденье внедорожника Мауро, я на заднее. Они непринужденно болтают, а я чувствую себя так, будто меня вот-вот стошнит.

— Ваш отец был красавчиком, — произносит Фарра.

— Я не знал его. Он умер еще до моего рождения. На горе. Работа в карьере полна опасностей, с ним произошел несчастный случай.

— А как его звали?

— Луиджи.

Имя Луиджи распространено в Италии, так что остается вероятность, что это какой-то другой Луи. Или же после моего дяди остались не только тайные счета на Каймановых островах. Мог ли у него остаться еще и сын?

Некоторые жесты и движения Мауро характерны для Каподимонте и Монтини, но я думала, что это просто универсальные итальянские черты. Мне бы и в голову не пришло, что Мауро может быть моим родственником по маминой линии, ведь он рослый и крепкий, а Монте изящные и проворные. Наша схожесть тянется через поколения, как швартовые канаты корабля. Люди, рожденные в одном месте, едящие одну и ту же еду и занимающиеся почти одинаковой работой, имеют почти одинаковое tipo di corpo [98].

— Вот мы и на месте! — говорит Мауро, подъезжая к бежевому дому в средиземноморском стиле с красной черепичной крышей, уютно приткнувшемуся на склоне холма, будто книга в кожаном переплете на полке.

— Надеюсь, ты не против, что Анджело Страцца тоже будет обедать с нами, — предупреждает Мауро. Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида. Я выдавливаю слабенькую улыбку. Чем дальше, тем хуже.

Мать Мауро выходит нам навстречу. Это хрупкая светловолосая пожилая женщина с классическими тосканскими чертами, гладким лбом, прямым носом и дружелюбной улыбкой. На ней брюки-капри с повязанным поверх передником, шелковая блуза и кожаные сандалии на плоской подошве. Синьора Лафортецца ведет нас на террасу, где уже накрыт стол. Я беру ее за руку.

— Signora, grazie per avermi ospitato [99].

— Per favore, chiamami Claudia [100].

— Вас зовут Клаудия?!

Озадаченная моей бурной реакцией, она кивает.

— Мы уже встречались?

— Che bella nome! [101] — восхищаюсь я ее именем, пока меня накрывает осознанием. Это и есть помидорка дяди Луи, та самая Клаудия. У нее те же глаза и та же улыбка, что и на фотографиях в юности. Только волосы не темные, а крашенные в блонд, но улыбка узнается и спустя пятьдесят лет.

Я пытаюсь прийти в себя, как вдруг из дома выходит Анджело Страцца. Он очень красиво смотрится в джинсах и наглаженной рубашке в голубую полоску. На обуви ни пятнышка краски. Он проводит рукой по волосам, ероша свои кудри. Мы пытаемся заглушить неловкость нежданной встречи бурными приветствиями, будто мы старые друзья, давно не видевшие друг друга. Анджело по-братски расцеловывает меня в обе щеки. Кожа его источает свежий запах цитрусовых. Я едва сдерживаюсь, чтобы не запрыгать как ребенок.

— Джузеппина, мне бы пригодилась помощь, — просит Клаудия.

— Хорошо, — соглашаюсь я и иду за ней.

Кухня чистая и аккуратная, как в доме тети Лил. Клаудия достает из духовки свежий хлеб и протягивает мне нож. А потом чистое полотенце, чтобы я могла придерживать хлеб при резке, не обжигаясь. Ломти горячего хлеба ложатся на поднос, а Клаудия сбрызгивает его оливковым маслом.

Она снимает крышку с conca — белой мраморной кадки — и достает lardo di Colonnata. Свиное сало с пряностями несколько месяцев вызревало в промытой уксусом и натертой чесноком емкости. Клаудия отрезает тончайшую полоску сала, сворачивает ее в розочку и укладывает на горячий хлеб. Потом отдает мне нож и просит дорезать остальное. А сама перемешивает зеленый салат с солью, лимоном и оливковым маслом. Сложно перестать сравнивать Клаудию с тетей Лил. Обе очень добры и хорошо готовят. Интересно, как бы они повели себя, если бы узнали друг о друге. У меня кружится голова, но это, наверное, из-за жары или голода. Вслед за Клаудией я выхожу на террасу с подносом свежего хлеба с салом.

Фарра хлопает в ладоши:

— Bellissima.

— Ты когда-нибудь пробовала сало? — спрашивает меня Мауро.

— Бабушка Монте часто рассказывала мне о нем, когда вспоминала свое детство в Карраре.

Я умалчиваю, что каждый раз, когда дядя Луи расхваливал итальянское сало, меня аж передергивало, так ужасно это звучало.