Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

— Чаще всего люди ссорятся, когда голодны. Итальянцы уж точно, — заключает Гаэтано, принимаясь за еду.

Анджело пулей выскакивает из зала.

— Прости, Джесс, — говорит Конор, когда Анджело скрывается за дверью. — Он просто ревнует.

— Был бы повод! — Я складываю руки на груди.

— Я постараюсь не обижаться на эту фразу, — говорит Бобби.

— А я и не хотела обидеть. Просто мы с ним друзья.

Один из плюсов возраста в том, что к тридцати четырем годам я достаточно умна, чтобы не обсуждать перспективы новых отношений со своим бывшим мужем.

— Уф. А ключи от машины-то у меня. — Конор хлопает себя по карманам, а потом выбегает вслед за Анджело.

— Как ты вообще тут оказался? — спрашиваю я Гаэтано.

— Мы едем в Кортину кататься на лыжах, вот заглянули по дороге.

Конор возвращается за стол:

— Отдал. Он вернется в Милан. Я прошу прощения. Никогда не видел его таким.

— Похоже, в парне бушуют чувства, — пожимает плечами Гаэтано.

— Как же вы доберетесь до Кортины?

— На поезде, — отвечает Конор. — Это Анджело предложил сделать крюк. Беспокоился, что ты в Новый год совсем одна.

— Она не одна, — встревает Бобби, а потом машет официантке, чтобы принесла еще кофе.

Конор переводит взгляд с него на меня и одними губами произносит: «Ух ты!»

Мы с Бобби обедаем пастой — чем же еще? Какой бы ни была проблема, итальянцы из Нью-Джерси заедают ее мучным. На вилле д’Эсте пасту подают с нежным сливочным соусом и ломтиками трюфеля. Как может в одной тарелке уместиться вся моя жизнь в Италии? А вот смогла. Я рассказываю Бобби, как собирала трюфели в Сиене.

— Звучит заманчиво, — говорит он.

После обеда бывший муж по своему обыкновению зовет меня прогуляться, как я и предполагала. Мы идем по тропинке вдоль берега. Темно-синяя водная гладь совершенно спокойна, только одинокая моторная лодка оставляет за собой пенный след, швом тянущийся к центру озера Комо.

— Какие у тебя планы? — спрашиваю я.

— Да нет никаких планов.

Он прижимает меня к себе и держит в объятьях долго-долго. А потом целует. Наклон его лица и прикосновение губ так знакомы и дарят спокойствие. Но искорки нет. Той самой искорки, из-за которой я и вышла за Бобби.

— С годовщиной, — шепчет он. — Шесть лет назад в этот день мы отправились в медовый месяц в Вегас. Помнишь? — спрашивает он, сжимая меня в объятьях.

А мне за весь день даже в голову не пришло. И перед Новым годом я совсем не думала об этом.

— Какая это считается свадьба, когда четыре года женаты и два года разведены? — интересуюсь я.

— Деревянная?

— Нет.

— Сковородочная? — шутит он.

— Нет. Сожалельная.

По крайней мере, у нас с Бобби точно. Когда люди долго живут вместе, остается столько воспоминаний, что сердце не вмещает их, а отпускать больно.

— Может, попробуем еще раз? — спрашивает Бобби, целуя меня в шею.

Надо подумать. Сожаление — как узел на золотой цепочке, который не распутаешь даже самой тонкой иголкой. Мы сожалеем, когда старались, потерпели неудачу и потеряли надежду. Но только прощением можно добиться того, чтобы боль отпустила. А нам с Бобби надо в первую очередь отпустить друг друга.

— Новый год — новые мы? — вяло предлагает Бобби, будто и сам сомневается.

Сердце болит за него. Отправился в такую даль, хотя ему это тяжело дается. Бобби нравится дома, в Нью-Джерси. Но он приехал с намерением вернуть меня, с надеждой, что это еще возможно. Можно было бы сейчас согласиться и сделать Бобби счастливым, но я знаю, что даже поступи я так, ничего у нас не выйдет.

— Не могу, прости. — Я беру его за руку.

— И ты меня прости, — ласково отвечает он.

Как вовремя: мы начнем новый год, простив друг друга.

— Ты всегда будешь мне как родная. — Бобби взвешивает каждое слово, будто мясник ломти мяса.

Я киваю:

— Мы любим друг друга больше, чем муж и жена.

— Я всегда думал, что сильнее всего любят в браке, — отвечает Бобби, выпуская меня из объятий.

Все мое прошлое принадлежит Бобби, а его — мне.

— Бобби, это совсем как в сценке Рождества в школе Святой Розы.

— Что-то я не понимаю.

— Ты играл Иосифа, помнишь? Твоя мама забыла про посох и сделала его в последний момент, обмотав мешковиной отцовскую клюшку для гольфа. Ее надо было держать вверх ногами. Теперь припоминаешь?

Лицо Бобби вдруг меняется.

— Папина любимая короткая клюшка.

— Клюшка заменила собой посох Иосифа, но под обмоткой она была просто клюшкой. А никаким не посохом. Вот и наш брак такая же клюшка. Временная замена чего-то настоящего.

Бобби задумчиво кивает. Я снова беру его за руки.

— Мы держались за наш брак, потому что верили, что он удастся. А он не удался. Ты хороший человек и замечательный муж. Но твое счастье мне дороже нашего брака. В Италии я научилась кое-чему. Быть открытой новым возможностям. Мы оба еще встретим свою любовь.

Бобби размышляет о будущем. Его скорый отъезд так же предсказуем, как послеобеденная прогулка, Бобби нигде не остается надолго, если можно вернуться в любимый дом. Мы бродим вокруг озера Комо, пока из-под облаков не пробивается луна, чтобы осветить нам обратный путь. В прошлом мы с Бобби не завершили наш брак как положено, если это вообще возможно. Теперь же мы не отмахнулись от своих чувств, а приняли их, попрощавшись так же нежно и бережно, как начинали наши отношения. Каждый наш шаг вокруг озера Комо был шагом к счастливому будущему. Будущему порознь.

Я еду до Милана поездом вместе с Бобби, провожаю его в аэропорт. Хоть и приятно было увидеться, его отъезду я тоже рада. Хочу побыть в одиночестве и подумать о своих целях. Никаких громких новогодних обещаний, просто выводы из полученных уроков, которые станут фундаментом для построения новой жизни и помогут мне шире смотреть на мир.

Тем же поездом я возвращаюсь в отель «Вилла д’Эсте» на озере Комо, поднимаюсь по широкой мраморной лестнице на второй этаж и закрываю за собой дверь номера. Раздвигаю шторы и подвязываю их по бокам. Затем распахиваю двери на балкон. Слышно, как воды озера плещутся о берег, но темнота не позволяет разглядеть ничего, кроме мерцающих вдалеке огоньков. Бобби скоро приедет домой, на озеро Комо в Нью-Джерси, где мы плавали на каноэ и кормили уток, где выросли, полюбили, а потом разлюбили друг друга. Я переодеваюсь в пижаму и достаю свою книжку. Забираюсь под мягкое стеганое одеяло и откидываюсь на подушки. Буду читать, пока не усну.

Когда я просыпаюсь следующим утром, раскрытая «Комната с видом» валяется рядом с подушкой. Сны мне не снились, ну или я их забыла. Никаких истерик и душевных мук, сплошное умиротворение. Быстро одевшись, я беру книгу и запихиваю в карман ключ.

Выйдя из лифта, я иду в обеденный зал, влекомая запахом свежесваренного кофе. Метрдотель провожает меня к столику у окна. Он ставит на стол корзинку горячих cornetti, marmellata, кофе и сливки. На одного. Сахар уже на столе. Счастье в новом году мне тоже по вкусу, так что я достаю телефон и пишу Анджело:

Скучаю по тебе.

21. Primavera [97]

Я снимаю защитную каску и вешаю ее на крючок на выходе из карьера Мауро Лафортеццы, а взамен надеваю вынутую из рюкзака бейсболку. Мартовское солнце припекает, зато на горе дует свежий ветерок. Рукава куртки я завязываю на поясе. Рядом появляется Фарра. Ее студенты рассаживаются в фургоне, чтобы ехать обратно. Фарра тоже вешает каску на крючок.

— Мауро зовет нас на обед к своей матери, — говорит Фарра. — Не отказывайся. Готовит она потрясающе.

— Заходите ко мне! — машет нам рукой Мауро.

Первые три месяца этого года ушли на отрисовку новых проектов для Мауро. Я рада любой возможности оказаться в горах, в карьере. Ровные белые срезы и территория карьера, сплошь покрытая мраморной пылью, создают впечатление чистого листа — неудивительно, что здесь так легко думается. Дыша полной грудью на вершине горы, я чувствую, как обретаю свое предназначение.