KnigaRead.com/
KnigaRead.com » Проза » Современная проза » Николай Фробениус - Другие места

Николай Фробениус - Другие места

На нашем сайте KnigaRead.com Вы можете абсолютно бесплатно читать книгу онлайн "Николай Фробениус - Другие места". Жанр: Современная проза издательство -, год -.
Перейти на страницу:

– Папа! – крикнул я.

Потом еще раз. Никто не отозвался. Если ты потерял сапог, кричать разрешается. Да, в этом случае кричать можно.

– Папа!

Почему он не отвечает? Я заплакал. Не обращая внимания на мокрый носок, я подошел к своему сапогу и поднял его. В него попал комок глины, я вытащил его и бросил на землю. Теперь от моего сапога тоже пахло грязью, я заплакал сильнее и позвал отца как можно громче. Никто не отозвался.

Плача, я быстро шел через тростник. Свет пробивался сквозь стебли, впереди я увидел озеро и пристань. Тогда я пустился бегом. Мне хотелось выбраться из тростника, пока я не споткнулся еще раз, не потерял что-нибудь и не провалился в яму, на дне которой был зыбучий песок. Наконец я добрался до опушки тростниковых зарослей. И увидел отца. Он на причале разговаривал с Клаусом, нашим соседом. У причала стояла лодка Клауса. Из нее торчала удочка. Сперва я остановился и долго смотрел на отцовскую спину. Потом подошел поближе, в сапоге хлюпала вода. Почему он не ответил, когда я звал его? Они не могли меня не слышать, хотя я и был далеко в зарослях. Наверняка слышали. Почему они мне не ответили?

Я стоял неподвижно и смотрел на их спины, а они все разговаривали и жестикулировали. Отец обернулся и увидел меня. Он махнул мне и улыбнулся, как будто ничего не случилось. Я спустился на причал. Отец подошел ко мне. Посмотрел на мое лицо. Потом поднял меня на руки и спросил со смехом: ты решил, что я потерялся?

В ту ночь я долго не мог уснуть; хотя было темно и я устал, я лежал и размышлял о жизни. О зарослях тростника. О сапоге и запахе грязи. О зыбучем песке в ямах. Я крепко зажмурил глаза. Увидел отца. Он провалился в одну яму. Провалился по самые бедра. Зыбучий песок медленно затягивал его. Отец махал руками. Я стоял совсем рядом, но не мог пошевельнуть рукой. Меня как будто парализовало. Его рот превратился в дыру, он звал меня. Помоги! – кричал он.

Но я не мог шевелить руками и потому тоже стал звать на помощь. Среди стеблей показалась мама. Она с улыбкой наклонилась к отцу. Потом положила руки ему на голову и толкнула его глубже в яму.

Отец исчез, а мама со странной улыбкой сказала, что мы сейчас будем есть вафли.

– А сок у нас есть? – спросил я. Она погладила меня по голове.

– Конечно.

– Красный или желтый?

– Красный, – сказала она.

– Вот хорошо.

Я больше любил красный сок и уже чувствовал во рту вкус вафель и красного сока.

18

Поезд шел через еловый лес. Коричневатые стволы, замшелые ветки. В непроницаемой темноте деревья жались друг к другу. Там что-то таится, в наших норвежских еловых лесах, думал я, они что-то скрывают. В поезде я часто пытался высмотреть что-нибудь между деревьев, но никогда ничего не видел. Лес смыкался, поворачивался спиной к поезду, к его фонарям и огонькам мобильных телефонов в вагонах. В этой дремучей темноте лес горбился, повернувшись к нам спиной. Ни дать ни взять, старый тролль, который семенит прочь на своих гранитных ногах, заткнув мохом уши и поглядывая мутными, как болотная вода, глазами.

Над полями дрожал свет.

Солнце цвета «зеленый металлик» поблескивало на камнях, торчавших из земли.

Драммен-Хёнефосс.

Крестьянские усадьбы, шоссе, автомобили, державшие путь в горы.

Передо мной в кресле спал Роберт. Место рядом с ним пустовало, в купе, кроме нас, никого не осталось. Он прижался лицом к оконной раме, щека оттянулась в сторону. Солнечный свет струился по стеклу, как вода, и очерчивал его профиль.

– Я покажу тебе, где была сделана та фотография, – сказал он мне перед поездкой.

Что я об этом думал?


Не забывай. Чего? Того, что случилось в поезде. А что там случилось? Уже не помнишь? Нет. Вы ехали с Робертом. Сели в поезд. Он спал, это я помню. И больше ничего? Пальцы помнят. Когда я пишу, пальцы кое-что вспоминают. Это странно, правда? Еще бы! Тогда расскажи, что там случилось. О'кей. Давай рассказывай! Хорошо, расскажу. Рассказывай же, черт бы тебя побрал.

Я встаю и выхожу в кухню. Работа застопорилась. Клавиатура выворачивается наизнанку, в пальцы будто черт вселился. Я сижу у стола на кухне, пью «Туборг» и верчу в руках пачку сигарет. За окном гудит Копенгаген. Слышится звук автомобильной сирены. Проносится по улицам и вдруг исчезает. Я закуриваю сигарету и тут же гашу ее. Возвращаюсь к письменному столу, сажусь и начинаю писать ругательства.

Пробую придумать новые, позаковырестей. Это у меня такая игра, когда…

Хрен моржовый, ёбарь, извращенец, жополиз, кемпинговая блядь, говноед, педик…

Больше не могу. Но гнев стихает, и я могу писать дальше.


Мы ехали на поезде в Хёнефосс.

Меня мучило нетерпение.

Я встал и начал ходить по вагону, открыл окно и высунул голову наружу. Поезд въехал в еловый грот, и вокруг меня стало темно. Я закрыл глаза и чувствовал, как воздух сжимает мне лоб и щеки. Когда я снова открыл глаза, мы уже ехали среди полей. Тарахтел трактор, направляясь в нашу сторону. Мужик на тракторе натянул фуражку на глаза. Я почувствовал дуновение легкости, освобождения. Было начало дня. Я стал невесомым. В голове гудело. Волосы взъерошились. Скорость проникала сквозь кожу.

Я вернулся в купе.

Роберт смотрел в окно. Левая щека, которой он прижался к стеклу, была помята. Он потер глаза, лицо у него было усталое и смешное. Мы поговорили о нашей поездке, разделили пополам плитку шоколада и выпили кофе.

– В твоей улыбке есть что-то такое, – сказал он.

– Что?

– Твоя улыбка. Ты улыбаешься так же, как она.

– Улыбаюсь?

– Да.

– Как кто?

– Как Мириам.

Я отложил шоколад. Солнце слепило глаза. Железная дорога проходила рядом с шоссе, по асфальтовой реке скользил серебристый автомобиль. За рулем сидел седой человек в майке. Он щурился от солнца.

– Ты виделся с Мириам?

– В больнице. Разве я тебе не сказал?

– Ты навещал ее в больнице?

– Да, несколько дней назад.

– В больнице?

– Что-нибудь не так?

– Почему же ты ничего не сказал мне?

– Мне казалось, я говорил.

– Что ты ей сказал?

– О нас. О тебе, о себе. Как мы встретились. Каково мне было увидеть тебя.

– Черт!

– А что такого? Может, мне не следовало навещать ее? Мне только хотелось посмотреть, какая она.

– Ты поехал в больницу и рассказал ей, что мы встретились?

– Она была рада, что мы с тобой познакомились.

– Ты хоть понимаешь, как тяжело она больна?

– Она сказала, что рада видеть меня.

– Как ты только до этого додумался?

– Мы немного поговорили и о тебе. О том, какое ты произвел на нее впечатление, когда вернулся домой. Не злись, Кристофер. Я понимаю, ты пережил трудные времена. Могу себе представить. Не злись. Мириам все понимает.

– Что она понимает?

– Она понимает, что тебе трудно говорить о своих чувствах. Что ты замыкаешься в себе.

Я представил себе мамино лицо, каким оно было в приемной больницы. Измученную улыбку. Ее руки, прижимавшие меня к себе, они крепко держали меня и не хотели отпускать. Во время завтрака она казалась расстроенной. Я представил себе Роберта на стуле рядом с ее кроватью в больнице.

– Держись от нее подальше, – сказал я, стараясь не повышать голоса.

Он не пошевелился, дышал через нос, губы были плотно сжаты. Но в глазах был блеск, и мне показалось, что он вот-вот начнет улыбаться.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

Вот теперь он улыбнулся.

– Ничего.

– Что ты имеешь в виду?

Он засмеялся и хлопнул себя по коленям.

– Это все чепуха. Я все выдумал.

– Выдумал?

– Я никогда не был у твоей матери.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не был у нее в больнице. Никогда бы не сделал этого… Не поехал бы к ней, не предупредив тебя…

Его лицо качалось в лучах солнца, он смеялся.

Я потер руками колени.

– Вот черт…

Он засмеялся громче.

– Придумываешь всякую чушь, только чтобы что-то сказать?

– Прости.

– Лучше тебе заткнуться.

– О'кей. О'кей.

– Попробуем?

– Что, заткнуться?

– Заткнись ради Бога!

Он перестал смеяться, отвернулся к окну. Над холмистой грядой тянулись облака.

Он кусал губы.

– Ты смешной, Кристофер. Думаешь, ты лучше меня? Почему? Ты уезжаешь и не возвращаешься. Бросаешь больную мать. А меня осуждаешь, я, видите ли, не так себя веду! Неужели ты не понимаешь, что просто смешон? Что ты себе воображаешь!

Я закрыл глаза, но не выдержал и снова открыл.

Я стоял над ним и орал, но не помню, когда я вскочил. Я отступил к окну. Ветви елей хлестали по стеклу, ели росли очень густо.

– Чего ты добиваешься?

Он не ответил. Я оторвал глаза от окна и леса и посмотрел на него.

– Так ты пришел ко мне только затем, чтобы это сказать?

– Пришел потому, что мне было любопытно.

– Что любопытно?

– Ты даже не знаешь, что такое любопытство. Ты мотался по свету, но тебе никогда не было любопытно.

– Что ты обо мне знаешь!

– Мне захотелось показать тебя отцу.

Перейти на страницу:
Прокомментировать
Подтвердите что вы не робот:*