Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр
По ночам Сарьяс рассказывает про свое детство в деревнях, на пограничных переходах, на пустырях в новых коллективных поселениях, в обществе шоферов, слуг и погонщиков мулов. Именно здесь все они проникаются безграничной ненавистью к войне. Именно здесь Мухаммад-и Дилшуша заявляет:
— Я умру от любви.
Эти слова звучат забавно и неосмысленно, двое его друзей покатываются со смеху. Он им рассказывает, что постоянно слышит божественную музыку, показывает свое кольцо для ключей, объясняет, что каждый ключ подходит к вымышленной двери. Произносит название каждого ключа, рассказывает, какую дверь он откроет каждым из них под дождем.
Там, в палатке, к ним приходит понимание, что в жизни Сарьяс-и Субхдама есть великая тайна, там же рождается одержимость Мухаммад-и Дилшуша осмыслением и разгадкой тайн. Однажды ночью, когда они все втроем сидят у костра, Мухаммад говорит:
— Я хотел бы узнать всё про всё. Узнать, кто ты такой и в чем смысл этого стеклянного граната.
Пока Мухаммад-и Дилшуша, окутанный запахом смерти, искал на полях былых сражений и на каменистой горной почве оружейные и минометные гильзы, родители искали его повсюду — но безрезультатно. День за днем телохранители Сулейман-и Гевреяна и пешмерга обшаривали на пикапах и джипах «Тойота» приграничные районы, оповещая через громкоговоритель, что разыскивают мальчика, который, возможно, уже лежит бездыханным в придорожной канаве.
В одно прекрасное утро, в поле, под весенним солнцем, Мухаммад-и Дилшуша и его незрячий друг как раз собираются оттащить здоровенную гильзу к обочине проселочной дороги, и тут рядом с ними останавливается пепельно-серый американский джип. Кто-то высовывается из окошка и орет:
— Вон он, Мухаммад-и Дилшуша! Это он!
Из джипа выскакивают двое, хватают его, закидывают на плечи и без единого слова волокут в машину. Надим-и Шазада лишь слышит вопли Мухаммада:
— Отпустите меня! Не смейте! Не смейте!
Это первая разлука трех мальчиков. На следующий день Аббас-и Фафун говорит двум оставшимся:
— Одна из моих сестер утонула в реке. Я выдвигаюсь на юг. Когда вернусь, сочтемся.
Никогда больше не увидят они Аббас-и Фафуна. Несколько лет спустя жарким летом в далеком поле он наступит на старую мину. Тело разорвет в клочья, их раскидает по грязи, камням и терновнику.
12
После гибели Сарьяс-и Субхдама и роспуска армии тележек сестры в белом ушли в полное уединение. По окончании педагогического института Икрам-и Кев помог им найти работу в глухой деревушке. Школа, которую финансировала организация гуманитарной помощи, представляла собой неожиданно просторное здание. Мы с Икрам-и Кевом прибыли туда рано утром и постучали в дверь. В том же здании на задах находилась больница, которая почему-то все еще пустовала.
Сестры открыли, и нам предстало уютное, хорошо освещенное жилище. Никто не приезжал к ним в гости, кроме Икрам-и Кева и порой Сулейман-и Гевреяна, но бескрайние просторы, по которым они бродили рука об руку, даровали им подобие душевного покоя. Рано утром они отправлялись к берегу быстрой реки и садились на камни или пропитанную росой траву. Когда ветер начинал играть их необычайно длинными волосами, я не мог оторвать от них глаз. Мне казалось, что из голов девушек низвергается поток и утекает на край мира.
Была еще у них странная привычка уходить к реке ночью, причем в любую погоду, садиться на камни и петь. У них сложились гармоничные отношения с местными — те видели в них не учительниц, а двух посланных им Аллахом ангелов. Сестры и указали мне путь обратно в мир.
Завтра вечером я расскажу вам про две ночи, ознаменовавшие одновременно и мое возвращение, и первый шаг к моему падению. Первую я называю Ночью смерти, вторую — Ночью воскресения. В Ночь смерти сестры в белом отвели меня на могилу Сарьяс-и Субхдама. На следующую ночь, когда они рассказали, что Сарьяс-и Субхдам был им братом, припомнили те странные дни и клятву, схороненную в дальнем краю под гранатовым деревом, я вновь обрел свободу.
Я с трудом заставил себя поверить в то, что Сарьяс-и Субхдам похоронен на соседней равнине, в поле с красным грунтом, где охотники ставят силки на куропаток, кроликов и лис. Сестры каждую неделю ходили на его одинокую могилу — строго говоря, учительницами именно в этой деревушке они стали именно потому, что от нее было недалеко до места последнего упокоения Сарьяса. Когда они об этом заговаривали, в голосах их появлялась сильнейшая неуверенность, хотя никто бы не разгадал их тайны, если бы они промолчали.
Со дня смерти Сарьяса обе носили черные шейные платки. В день, когда мы встретились, сестры обняли меня и сказали:
— Он был нам братом. Вы его отец, поэтому можете жить с нами.
Я им показался странным. Как я в жизни не встречал людей, окутанных такой таинственностью, так и они не встречали никого, кто бы столько лет провел в одиночестве. От меня исходил запах вечности, чего-то вневременного. При этом у нас была глубинная общность: они, как и я, хотели жить вне общества с его войнами и политикой. Меня удивило, что они не знают названий большинства политических партий, не слушают радио, не читают газет. Они отгородились от мира стеной из песен. Лишь позднее я выяснил, что они сами сочиняли к ним и музыку, и слова.
Они не были колдуньями, но боль ощущали прежде, чем она проявится, рану раньше, чем ее нанесут. В день смерти Сарьяса они предупреждали его и так и этак, но безрезультатно. Казалось, им дарована связь с некой неведомой бесплотной природной силой. В силу своей неразлучности сестры были свободны и от мира мужчин. Обет безбрачия вовсе на них не давил, но постепенно превратился в естественный образ жизни.
Жили сестры скромно, желания их были незамысловатыми: гулять по ночам без страха, петь вне дома без стыда. За время жизни в их доме я досконально изучил все их причудливые привычки. По утрам они умывались в реке, и казалось, что их белые платья постоянно усеяны каплями росы. Меня, как и всех, поначалу пугал их холодный пристальный взгляд. Нет, понять их было непросто, они не вмещались в рамки незамысловатых легенд и фантазий местных мужчин. Перебравшись в деревню и выбрав жизнь среди детей, они никуда не сбегали: они лишь защищались от некоего неведомого страха и укрепляли волю его преодолеть.
Каждую ночь, рука об руку выходя из дому, они будто отзывались на некий далекий, лишь им одним слышный зов. Вряд ли они видели перед собой какое-то конкретное место или существо, но шли так, будто что-то искали. Я слышал в пустыне тот же неотвязный крик. Его мог издавать дикий цветок или смертельная рана на груди у птички. Может, я слышал золотое дыхание воробушка, шепот камня, вздох земли, которая хочет спастись бегством от духов в ее же собственных деревьях. Откуда нам знать, кто к нам взывает? Все, что мы можем сделать, — это приспособиться и приладиться к шепоткам природы, служителям вселенной. Мы обязаны в них вслушиваться, чтобы понять, куда движется мир: сестры слушали и понимали.
Точно так же они жили и в городе, глухой ночью блуждали из района в район, в белых одеждах и шейных платках. Тот город прятал свою честь за засовами на воротах и замками на дверях. Как же странно, что по городу, которым правили алчные и безжалостные политиканы, бродили во тьме две девушки и в глазах их сиял свет, наводивший страх на полицию и ночных дозорных. Их появление считалось дурным знаком. Но сестры все шли, постукивая каблучками по тихим дорожкам и бетонным тротуарам. Останавливались порой на углу улицы, чтобы вдохнуть красоту ночи. В безмолвных городских проулках, столь ими любимых, они улавливали в беспокойном шелесте ветра голос самой ночи. Девушки обрели ту же красоту, которую я открыл для себя в пустыне.
Помимо юных торговцев с тележек, с которыми их познакомил Сарьяс, сестры больше никого не знали. В институте, на базарах, в глазах соседей они ощущали ненависть к себе. Случалось, что лавочники плевали им под ноги, и они сознавали, какой страх заставляет юношей обходить их стороной. После гибели Маршала с тележкой их сторонились все, за исключением мальчишек, которые постепенно проигрывали битву за свою тележную империю.
