Карел Шульц - Камень и боль
— Так это — Микеланджело; значит, ты — Микеланджело Буонарроти…
Он повторял это так, что Микеланджело поглядел на него с безмолвным изумленьем, и это было изумленье изгнанника, который вдруг опять услыхал, как имя его снова произносят с любовью. А прижатые к его вискам руки старика напомнили ему родной край.
Старик, снова обняв его, промолвил в восторге:
— О, beata nox, блаженная ночь, в которую я познакомился с тобой, Лоренцов ваятель! Как удивительно сводят боги друг с другом людей! Еще немного — и тебе пришлось бы горько пожалеть о своей опрометчивости и о том, что ты — флорентиец!.. Но с этой минуты ты — мой гость! Ты приехал ко мне в Болонью, Микеланджело, и мой дом, мой дворец, мои коллекции — все теперь твое. Никогда больше не возвращайся во Флоренцию, — там французы, они жестоко хозяйничают там, творя казни и насилия, радуйся, что ты у меня, я тебя никогда, никогда не отпущу, о, felix dies, о, beata nox [65], когда я тебя узнал! Ты будешь теперь работать для Болоньи, нет, мы тебя никогда не отпустим, как эти глупые венецианцы! Что венецианцы сделали когда умного? Видел ты в Венеции искусство? О юноша! Как ты еще молод и неопытен! Венеция и кошель — это да. Но Венеция и искусство? Теперь конец твоему странствованию, ты здесь, а об остальном позабочусь я, и синьоры Бентивольо тоже будут рады, спроси моего дорогого Косту…
И Альдовранди, вдруг вспомнив о Лоренцо Косте, распорядился скорей привести художника из подземелья. Капитан, порядком сбитый с толку происходящим, обрадовался, что можно уйти. И факел его, под влиянием воспоминанья о пятнадцати золотых дукатах, дрожал.
— Мои друзья… — осмелился завести речь Микеланджело.
Альдовранди улыбнулся.
— Не беспокойся, их отпустят, я прикажу! И коли ты всегда так заботишься о своих случайных приятелях, Микеланджело, так возьми и меня под свое покровительство, я не побоюсь объездить с тобой весь свет!
"Кто этот человек? — раздумывал Микеланджело. — Ясно, что кто-то имеющий власть выпускать узников и передавать их палачу… Одежда его пурпур, жезл — черная трость с слоновой костью… Он пришел судить меня, а уводит, предлагая свое гостеприимство, и я не умею даже поблагодарить… Кто этот человек, прикрывающий меня сейчас своим могуществом, словно краем своего пурпурного плаща?"
— Ты видел Болонью? — спросил старик, когда они опять были в караульне.
— Очень мало. Нас задержали вскоре после того, как мы пришли.
— Якопо делла Кверча… — благоговейно промолвил Альдовранди, подняв палец. — Помни, флорентийский ваятель, — Якопо делла Кверча…
— Да, — кивнул головой Микеланджело. — Не было ваятелей выше Донателло и божественного Кверчи.
Старик в восторге сжал его руку.
— Ты прав, Микеланджело! Божественный Кверча! Я хорошо знал Якопо, он часто бывал у меня: это был великий художник, и оттого-то после его смерти здесь особенно чувствовалась пустота…
— Но у вас был здесь Никколо Пульо…
Лицо старика болезненно сморщилось.
— Году нет, как умер дорогой мой Никколо Антонио, я держал его руки в час кончины, и дело его осталось неконченым. В Болонье ваятели скоро умирают… Но ты нет, ты нет, Микеланджело! — поспешно прибавил он, словно успокаивая. — Ты останешься очень надолго среди нас…
Сперва послышались шаги, потом появилась тень, но шагов тени не было слышно, а прервал их беседу человек. Лоренцо Коста вернулся — в одежде, пропитавшейся сыростью, и с взглядом, в котором любопытство было смешано с досадой. Видя волненье старика, бледный румянец его сухих щек и возбужденный взгляд, он с тем большим вниманием посмотрел на юношу, который сделал легкий поклон. Альдовранди взял обе руки того и другого, соединил их и, не в силах превозмочь своего волнения, сказал:
— Если б дочь Юпитера, дева Минерва, если б Аполлон были свидетелями этой минуты! Посмотри, Коста, какого узника я освободил! Знаешь, чью руку ты жмешь? Это — Микеланджело Буонарроти, флорентиец, только что приехал из Венеции, чтоб украсить Болонью своими бессмертными твореньями! Тот самый, которого бесценный Лоренцо Маньифико любил больше, чем всех других художников! Это — Микеланджело Флорентинус, покинувший неблагодарную родину, чтобы отныне посвящать дары своего божественного духа Болонье. А ты, Микеланджело, знай, что держишь руку знаменитейшего феррарского живописца Лоренцо Косты, который создал нам здесь чудеса искусства. Это — Коста, artifex egregius praeclarus, omni laude pictor dignissimus [66]. А теперь, друзья, уйдемте отсюда, забудем про эти места. Знай, что с этой минуты Микеланджело — мой гость. Проводи нас, а завтра утром приходи и покажи ему Болонью, — все, что у нас тут самого прекрасного!
Коста поглядел на Микеланджело равнодушно. Рука его была холодная, влажная — след пребывания в подземелье. Микеланджело, с новым поклоном, сказал:
— Мессер будет так любезен, покажет мне прежде всего самое прекрасное, что есть в Болонье: свои собственные произведенья; я ничего другого не желаю и прошу его об этом.
— По вашим манерам и речам, — ледяным голосом ответил Коста, — сразу видно воспитание медицейского двора. Я не умею так льстить, но, конечно, выучусь у вас.
— Мы должны о нем позаботиться, — сказал Альдовранди. — Надо поскорей найти ему какую-нибудь работу, чтоб он от нас не сбежал, ведь флорентийцы такие непостоянные… А я еще сказал ему, что в Болонье ваятели скоро умирают! — засмеялся старик. — Это вздор, не думай об этом. Познакомлю его теперь с Бентивольо, да еще есть дома — Санути, Феличини, Кромассо, много других… И я…
— Вы, наверно, очень устали, мессер Альдовранди, — сухо произнес Коста. — И я корю себя за то, что ради меня было предпринято это ночное посещение тюрьмы.
— Ты себя коришь… а я радуюсь! — засмеялся Альдовранди. — Иначе я не встретил бы Микеланджело… И чем больше я об этом думаю, тем больше диву даюсь! Тут, конечно, великое предзнаменованье, как по-твоему, Микеланджело?
— Да, это — предзнаменованье, — кивнул головой Микеланджело и прибавил: — Но для меня в нем нет ничего удивительного. Меня всегда освобождают из какой-нибудь темницы…
— Ты так часто в них бываешь? — отозвался резкий голос Косты.
Микеланджело поглядел на художника и промолвил:
— Есть темницы не только из железа и камня, и попадает в них тот, кто добивается великой духовной цели, мессер Коста.
Коста равнодушно пожал плечами.
— В области духа нет темниц.
И улыбнулся.
Микеланджело ничего не ответил.
Они опять шагали по темной земле площади в сопровождении неслышных слуг со светильниками. Шествие медленно двигалось к палаццо Альдовранди. И пока старик воодушевленно беседовал с Микеланджело, Коста гордо молчал. Страшные, обезображенные лица узников, слабо освещенные его факелом, мелькали у него перед глазами. Одно из них было особенно ужасно. Угрюмое, почти нечеловеческое, со скрытыми проблесками безумия, оно в свете его факела злобно оскалилось на него. Человек стал бешено рваться в своем железном ошейнике, не обращая внимания на боль, так как хотел избавиться от этого света, хотел опять во тьму. В ожидании смерти стоя, прикованный к стене, он осклабился такой страшной гримасой презренья, что у Косты побежали мурашки по коже, он отскочил и чуть не выронил факела, чадящего во тьме.
— Завтра… — слышит Коста голос Альдовранди, — завтра, Микеланджело, я сообщу о твоем прибытии в Совете и буду счастлив, если мне удастся сделать так, чтобы первые же твои работы были для города.
Тут Коста, не выдержав, промолвил:
— Можешь быть уверен, Микеланджело Буонарроти, что ты станешь теперь первым художником болонским, будешь sculptor egregius, praeclarus, omni laude artifex dignissimus. Ты умеешь льстить. Но это положение незавидное. В одну прекрасную минуту неожиданно лишаешься всего.
— Если б я лишился всего, — спокойно ответил Микеланджело, — хоть о такой высоте не мечтаю, то поступил бы так же, как золотых дел мастер герцога Анжуйского.
— Что это за история? — поспешно спросил Альдовранди, словно желая что-то предотвратить.
— У герцога Анжуйского был один золотых дел мастер, — ответил Микеланджело, — искусством своим не уступающий древним художникам. Но однажды он лишился не только того произведения, которому отдал много лет жизни, но и всего, что создал прежде. Видя, что погибло все дело его жизни, и усмотрев в этом перст божий, он, смиренно упав на колени, обратился к богу с такой молитвой: "Благодарю тебя, всемогущий боже, царь неба и земли! Не дай мне и дальше вдаваться в это заблуждение, искать что-нибудь помимо тебя!" И, раздав все имение бедным, ушел бы в пустыню своего духа, потому что есть пустыни духа, мессер Коста, так же как и темницы духа…
— Насчет этого проповедует вам во Флоренции Савонарола? — усмехнулся Коста.