KnigaRead.com/
KnigaRead.com » Поэзия, Драматургия » Поэзия » Жуакин Машадо де Ассиз - Избранные произведения

Жуакин Машадо де Ассиз - Избранные произведения

На нашем сайте KnigaRead.com Вы можете абсолютно бесплатно читать книгу онлайн Жуакин Машадо де Ассиз, "Избранные произведения" бесплатно, без регистрации.
Перейти на страницу:

БРАЗ КУБАС

………………………………………

………………………………………

ВИРЖИЛИЯ

…….!

БРАЗ КУБАС

…………

ВИРЖИЛИЯ

………………………………………

………………………………………

………………………………………

БРАЗ КУБАС

………………………………………

ВИРЖИЛИЯ

…………

БРАЗ КУБАС

………………………………………

………………………………………

………………………………………

………………………………………

ВИРЖИЛИЯ

…………?

БРАЗ КУБАС

…………!

ВИРЖИЛИЯ

………………!

Глава LVI

ПРИШЛА ПОРА

Черт побери! Кто растолкует мне причину случившейся перемены? Когда-то мы с Виржилией были знакомы, подумывали о свадьбе, а потом холодно, спокойно расстались; тогда мы равнодушно относились друг к другу. Я немного обиделся, и все. Но прошло несколько лет, мы встретились, протанцевали один-другой тур вальса — и вот уже страстно любим друг друга. За это время, правда, красота Виржилии достигла совершенства, но, в сущности, мы остались все те же, и я, например, не стал ни привлекательней, ни остроумней. Кто растолкует причину столь разительной перемены?

Причина тут вот какая: пришла пора. Несколько лет назад было еще рано; каждый из нас созрел для любви вообще, но не для нашей любви; а это вещи разные. Любовь невозможна, если любовникам не пришла пора любить друг друга. Я понял это года через два после первого поцелуя. Виржилия стала жаловаться мне на какого-то франта, преследовавшего ее своим вниманием.

— Так некстати! — сердито проговорила Виржилия, состроив гримасу.

Я вздрогнул, посмотрел на нее: ее возмущение было искренним; тут мне пришло в голову, что сам я, возможно, не раз вызывал когда-то подобную гримасу на лице Виржилии; и я задумался о пройденном мною пути. И я был некстати; но пришла пора — и я кстати.

Глава LVII

СУДЬБА

Да, сеньор, мы любили. Теперь, когда против нас были все человеческие законы, теперь мы по-настоящему любили друг друга. Мы были слиты воедино, словно души, представшие в аду великому Данте:

Di pari, сото buoi, che vanno a giogo[50].

Впрочем, сравнение с волами не совсем удачно; мы более походили на других животных, не столь медлительных, но проказливых и хитрых. Так началось наше странствие по запретным тропам; куда-то заведут они нас? Недели три я с некоторым страхом задавал себе этот вопрос; затем предоставил судьбе решать его. Бедная судьба! Где ты теперь, неутомимая распорядительница человеческой жизни? Уж не собираешься ли ты сменить лицо и кожу, манеры, имя, и — кто знает? — может быть… На чем же мы остановились? Ах да — на запретных тропах. Итак, сказал я себе, будь что будет. Наша судьба любить друг друга, иначе как же объяснить вальс и все остальное? Виржилия рассуждала так же. Однажды она призналась мне, что испытывает угрызения совести; я усомнился в ее любви. И Виржилия, обняв меня своими ослепительными руками, прошептала:

— Я люблю тебя. Такова воля неба.

Это не были слова, брошенные на ветер, нет. Виржилия верила или почти верила в бога. Она, правда, не слушала мессу по воскресеньям и в церковь ходила только по большим праздникам, если были свободные места на скамьях для избранной публики. Но каждый вечер, ложась спать, Виржилия молилась, сонно и не очень истово, но молилась. Она боялась грома; во время грозы, заткнув уши, она бормотала подряд все известные ей молитвы. В ее спальне помещался прелестный резной алтарь палисандрового дерева высотой в три вершка, на котором стояли три статуэтки святых. Все это держалось в тайне от ее приятельниц — Виржилия клеймила святошами всех сколько-нибудь верующих знакомых дам. Одно время я подозревал, что Виржилия стыдится своей набожности, что ее вера — явление того же порядка, как, например, нижняя фланелевая сорочка, которую потихоньку носят на всякий случай. Впрочем, я, наверное, ошибался.

Глава LVIII

ПРИЗНАНИЕ

Вначале я страшно боялся Лобо Невеса. Какая наивность! Он обожал свою супругу и не стеснялся вслух расхваливать ее в моем присутствии; его Виржилия — совершенство, кладезь редких достоинств, как она умеет принять, одеться и как притом скромна, добродетельна. Но на этом его излияния не прекращались. Щелка его доверия ко мне стала со временем распахнутой настежь дверью. Как-то раз он признался, что его гложет червь тайной неудовлетворенности: он жаждет славы. Я стал утешать его, наговорил ему кучу лестных вещей; он слушал меня с благоговением, какое внушает нам несбыточная мечта, с которой мы никак не решаемся окончательно расстаться. Честолюбие Лобо Невеса не в состоянии было взлететь, оно устало бесполезно взмахивать крыльями. Он поверял мне свои огорчения, неудачи, обиды, которые ему приходилось молча переносить, возмущение, которое он вынужден был подавлять. Политика, по его словам, была сплетением интриг, зависти, вероломства, корысти и тщеславия. Ясно было, что он переживает приступ ипохондрии; я, как мог, пытался вернуть ему веру в свои силы.

— Это не так просто, — грустно сказал Лобо Невес. — Вы и представить себе не можете, через что мне пришлось пройти. Я занялся политикой ради собственного удовольствия, ради семьи, отчасти ради честолюбия. Мне казалось, этого достаточно, чтобы сделаться государственным деятелем. Но я ошибался. Раньше я смотрел на политический спектакль из зрительного зала — что за чудесное зрелище! Какие декорации, какое искусство, какая живость, блеск в игре актеров! Я начал; мне вручили бумагу, которая… Впрочем, я только напрасно утомляю вас своим брюзжанием. Но были в моей жизни такие часы, дни… О, там не известны ни постоянство чувств, ни благодарность, ничто… ничто…

Он замолчал, глубокое уныние читалось в его остановившемся взоре; он, видимо, ничего не слышал и не чувствовал, кроме боли, которую причиняли ему его горькие мысли. Некоторое время спустя он встал и протянул мне руку, говоря:

— Простите мою смешную выходку; мне не дает покоя одно неприятное дело.

Он мрачно рассмеялся и взял с меня слово никому не рассказывать о том, что между нами произошло. Я стал его уверять, что не произошло ничего особенного. Тут явились два депутата и видный государственный человек. Лобо Невес радушно принял их. Сначала его радушие было несколько деланным, вскоре, однако, оно стало вполне естественным. Через полчаса вы бы не колеблясь решили, что перед вами — самый счастливый человек на свете; он весело болтал, шутил, смеялся, и все смеялись.

Глава LIX

ВСТРЕЧА

«Крепкое, должно быть, вино эта политика», — говорил я себе, выходя из дома Лобо Невеса. Я решил пройтись пешком; на улице Барбонос я увидал коляску, а в коляске — одного министра, моего бывшего товарища по лицею. Мы приятельски поздоровались, коляска уехала, а я шел… шел… шел…

«Почему я, собственно, не министр?»

Эта идея — блестящая идея, «вся в мишуре», как сказал бы Бернардес[51], принялась проделывать головокружительные прыжки; я смотрел во все глаза, находя ее весьма занятной. Я забыл о неудачах Лобо Невеса; пропасть неудержимо влекла меня к себе. Я вспоминал моего лицейского товарища, наши прогулки по холмам, игры, шалости, я сравнивал тогдашнего мальчика и теперешнего мужчину, спрашивая себя, чем я хуже. Я вышел на бульвар, и все вокруг, казалось, вопрошало: почему ты не министр, Браз Кубас?

Браз Кубас, почему ты не министр? Я слушал, и радостное, освежающее чувство разливалось во мне. Я сел на скамью, чтобы спокойно насладиться моей идеей. Виржилия сумела бы ее оценить! Но кто это подходит ко мне? Физиономия как будто знакомая. Готов поклясться, я встречал этого субъекта, но где?

Представьте себе мужчину лет тридцати восьми — сорока, высокого, бледного и худого. Его одежда имела такой вид, будто побывала в вавилонском пленении, шляпа казалась ровесницей шляпы Гесслера; сюртук был намного просторнее, чем того требовало тело или, вернее, кости неизвестного; черный цвет местами слинял, уступив место тускло-рыжему; ворс вытерся; из восьми пуговиц осталось три. Манжет бурых парусиновых брюк был истрепан, на коленях вздувались огромные пузыри, нечищеные сапоги держались на честном слове. На шее болтались остатки выцветшего галстука, повязанного под несвежим воротником сорочки; кажется, на нем был еще рваный жилет темного шелка.

— Бьюсь об заклад, что вы меня не узнали, доктор Кубас! — сказал незнакомец.

— Не припомню…

— Я — Борба, Кинкас Борба.

Я испуганно попятился. Страх, разочарование, отчаяние овладели мной, разве что патетический слог Боссюэ[52] или Виейры[53] мог бы передать их. Кинкас Борба — очаровательный шалун, избалованный, изнеженный, умный, богатый мальчик, мой школьный друг! Трудно было поверить, что это изможденное лицо, эта седая борода, этот старый оборванец, этот бродяга — Кинкас Борба. Невозможно, невероятно! Но это был он. В глазах сохранился блеск прежнего надменного выражения, в улыбке, как и в былые времена, сквозила издевка. Он твердо выдержал мой смятенный взгляд. Я отвел глаза: теперешний Борба вызывал отвращение; сравнение с прежним Борбой было мучительно.

Перейти на страницу:
Прокомментировать
Подтвердите что вы не робот:*