Это все монтаж - Девор Лори

– Мама, нет, – сказала я, – все не так, как ты думаешь. Это хороший пиар. Для моей книги и для моей карьеры. Писать я не могу, так что нужно делать хоть что-нибудь.

– О. Значит, дело в… издательстве, – она посмотрела на свой коктейль и сделала еще глоток. – Знаешь, милая, это слегка эксцентрично, – сказала она наконец.

– Это всего на двенадцать недель, – ответила я, – максимум.

– Но ты же попробуешь? – спросила она тогда со странной надеждой в глазах. – Найти любовь?

Я сглотнула.

– Моя цель – не в этом, – сказала я. Она пронзительно на меня взглянула, как будто собиралась сказать что-то еще. Мы с мамой часто ссорились, когда я была младше – уж слишком разные у нас с ней приоритеты в жизни, но с тех пор она старалась по мере сил быть более современной в своих взглядах. Но я все равно знала, что иногда ей просто хочется, чтобы я была хорошей южной девочкой, как она в свое время.

– Ну ладно, – наконец сказала она и перевела разговор на приближающуюся свадьбу моего брата.

Когда мы прощались перед моим отлетом в Калифорнию, она сказала мне только, чтобы я не позорила семью.

– А где все? – спрашиваю я, стоя посреди украшенной в морском стиле прихожей и вовсю позоря семью.

– О, они все в гостиной, – отвечает мама, – твой отец… скажем так, он поставил нас в довольно интересное положение.

Я поднимаю бровь и следую за мамой и съемочной группой в ярко освещенную гостиную. Комната просто огромная, просторная, с ярким декором и белыми акцентами, и с балконом на втором этаже. Папа, Остин и Эйлин сидят перед телевизором, у папы и Остина в руках бурбон, у Эйлин – бокал розового шампанского. Генри сказал, они пытались уговорить Сару и Джоша прилететь из Калифорнии вместе с малышом, но в ответ на предложение попасть в телевизор Сара только усмехнулась.

– Малышка Жак! – восклицает папа, поднимаясь с дивана и обнимая меня. На этот раз мне удается совладать с эмоциями, и я спешно представляю всех Маркусу. У него, очевидно, не возникает никаких проблем с тем, чтобы очаровать мою семью легкими улыбками и быстрыми словами. Я задумываюсь о том, что мне говорил Генри: он подстраивается под людей. Я замечаю это, проблесками. Он говорит с мамой про декор, потом с братом о студенческом футболе, потом обсуждает с Эйлин розе и концерты на открытом воздухе и все время кажется абсолютно искренним. В прошлом сезоне меня тронуло, как он общался с Шейлин – с чувством, но при этом будто бы немного отдаленно, открыто говоря о своих проблемах.

Сейчас мне не хочется слишком уж думать об этом. Больше не хочется. Теперь я знаю, кто он на самом деле.

– Игра только закончилась, – говорит папа. – Я прямо сказал: уйди они в овертайм, придется перенести съемки.

– Брендан сказал, мы победили, – говорю я.

– Еще как! – соглашается папа. – Я сказал: в доме творите что хотите, но игру я посмотрю. Они тоже втянулись в конечном итоге. – Он указывает на кого-то у меня за спиной. Я оборачиваюсь и вижу Генри.

– Что, болеешь теперь за Клемсон? – спрашиваю я.

– Больше всех, – кивает он. Я замечаю, что язык у него при этом заплетается. – Твой папа – лучше всех, Жак.

Папа радостно хлопает его по плечу.

– Генри не так уж плох для голливудского парня, – говорит он со своим сильным южным акцентом.

Наклоняю голову и присматриваюсь к нему.

– Генри… ты что, пьян?

Он расплывается в улыбке:

– Хорошая была игра. И бурбон хороший. – И добавляет, будто оправдываясь: – Большинство ребят из съемочной группы тоже пьяные!

– Это… правда, – соглашается папа, почесывая подбородок, как будто сам не знает, как же так вышло. Я смотрю на Остина за отцовской спиной. Он встречается со мной взглядом и кивает. Эйлин рядом с ним смеется.

– Ладно, – говорит мама, растягивая слова, как папа. – Я как раз приготовила всяких закусок. Мы их еще называем тейлгейт^[39] –закусками, Маркус.

Маркус охотно улыбается.

– Мэм, я родом из округа «Большой Десятки»^[40], меня от тейлгейтинговых закусок за уши не оттащишь.

Мама умиляется, и я знаю почему. Маркус очарователен и хорош собой: с сильным подбородком, до смешного широкоплечий и высокий. Последние два года моей жизни были чередой катастроф, а теперь у меня есть это. Она ни за что не признается, но именно такого мне и желает.

Наконец мы вшестером, плюс Генри, Брендан, операторы и все остальные, перемещаемся на кухню, собираемся вокруг островка и притворяемся, что едим халапеньо попперс.

– Где вы двое были? – спрашивает мама, привлекая к себе внимание камер.

– Посмотрим-ка, – говорю я, – в особняке в Лос-Анджелесе, и в Малибу тоже, в Канкуне…

– В Чикаго, – любезно подсказывает Маркус. Наши взгляды встречаются, и я киваю.

– Точно, в Чикаго.

– Может, пока Генри навеселе, он поделится вашей следующей остановкой? – говорит Эйлин, заговорщически улыбаясь. Она смотрит «Единственную» и, в отличие от брата и родителей, знает достаточно, чтобы понимать, в чем заключается работа Генри.

– Увы, но в этой просьбе мне вам придется отказать, – отвечает он.

– Ты всегда становишься Шекспиром, когда напьешься? – не могу не подколоть я.

Он отвечает слегка заторможенно:

– Смотри, мы все нашли общий язык, пока ты была на свидании, Жаклин! – Мои родные так на него смотрят, что я понимаю: он прав. Маркус выглядит слегка раздраженным, а Прия анализирует ситуацию.

– Так, сейчас снимем несколько бесед тет-а-тет по группам. Жак, давай начнем с тебя и твоей мамы? Кэрол, если не возражаете, просто попросите Жак на камеру пойти поговорить.

Мама светится.

– Жак, милая, пойдем-ка поболтаем на воздухе? – она берет свой стакан, я – свой, и мы уходим. Я улыбаюсь Маркусу через плечо. Генри бросает нам вслед:

– Замечательно получилось, Кэрол! У вас талант!

– Какой очаровательный юноша, – говорит мама, хлопая меня по плечу. У меня волосы дыбом встают, но я ничего не говорю. Мы выходим на освещенное тысячами ватт крыльцо и садимся на небольшие садовые качели. Учитывая такое странное местоположение, скорее всего, продюсеры привезли их с собой.

– Отлично выглядишь, солнышко, – говорит мама. Это ложь. Я выгляжу уставшей и слишком худой, и мне это известно, потому что я разглядывала себя в зеркале значительно дольше, чем должна бы.

– Я так рада тебя видеть, – говорю я, снова чувствуя, что вот-вот расплачусь.

– Знаю, милая, знаю, – говорит мама и обнимает меня. – Расскажи мне о Маркусе.

Я не могу найти слов, потому что сказать мне про него нечего, разве что попросить маму не заставлять меня о нем говорить.

– Он очень… В Маркусе есть что-то особенное. Между нами… с самого начала был какой-то магнетизм.

Мой мертвый тон заставляет ее озадаченно нахмуриться.

– Кто ты, когда вы вместе? – спрашивает она.

– С ним? – переспрашиваю, пытаясь хоть за что-то зацепиться в этом разговоре. – Думаю, само собой очевидно, что в таких необычных обстоятельствах все было непросто. Даже грязно. – В этот момент я понимаю, что мне станет значительно легче, если я буду рассказывать о Генри. Если совсем забуду о Маркусе. Опускаю глаза на качели и представляю его, четко и ясно. – Но знаешь, когда мы вместе, я совсем не боюсь быть собой, не думаю все время, как бы заставить его меня полюбить. На этом шоу очень сложно говорить правду, потому что тебя вечно окружает сказка. Но с ним я чувствую нечто большее. Кажется… мы по-настоящему понимаем друг друга. – На этих словах я бросаю взгляд на камеру. Завороженная Прия молча направляет мое внимание обратно на мать.

– Ты его любишь? – спрашивает мама. Я тотчас заглядываю ей в глаза, удивленная вопросом. Ей наверняка велел это спросить кто-то из продюсеров – скорее всего, Прия, но когда я встречаюсь с ней взглядом, то вижу: ей тоже любопытно. Она моя мама, она меня любит. Она хочет знать, последовала ли я ее совету. Не отчаялась ли найти любовь.

Я прикусываю губу и совсем не думаю, что говорю, когда отвечаю машинально: