Чеченец. Адская любовь (СИ) - Соболева Ульяна "ramzena"

— Нет, Егорушка, — наконец, с трудом выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Папа не сможет сегодня прийти. Но мы обязательно с ним увидимся, обещаю. Я найду способ.

Мальчик нахмурился, его маленькие бровки сомкнулись над серьёзными, печальными глазами. Он не понимал. Как можно объяснить ребёнку, почему мы не можем просто позвать его папу? Почему этот человек, которого он видел всего несколько раз, кажется таким далёким? Для Егорки не было ни сложных чувств, ни сложных решений. Для него всё было простым: он хотел видеть своего отца, и не понимал, почему это невозможно.

Егорка опустил глаза на свои игрушки, но я видела, как его маленькие ручки крепче сжали машинку. Он сосредоточенно смотрел на неё, но я знала, что этот жест — способ справиться с разочарованием.

— А ты его любишь, мам? Папу?

Этот вопрос разорвал мою душу на части. Время замерло. Воздух в комнате стал тяжелым, и я почувствовала, как стены вдруг начали давить на меня. Казалось, что комната уменьшилась в размерах, и я задыхалась под тяжестью ответа, который должна была дать. Как ответить ребёнку? Как можно объяснить, что происходит у тебя внутри, когда ты сама не до конца это понимаешь? Я знала одно: моё сердце было разорвано на части. Одна часть принадлежала Егорке, другая — тому человеку, о котором я не могла перестать думать. Марату.

Я замерла на мгновение, не в силах подобрать слова. Я не могла солгать Егорке, не могла обмануть его, как обманывала всех вокруг, включая себя. Я наклонилась к нему, обняла его, крепко прижала к себе, чувствуя, как тепло его маленького тела пробивалось сквозь холод, который разливался внутри меня. Слёзы подступили к глазам, и я знала, что не смогу их сдержать.

— Да, Егорушка, — прошептала я, чувствуя, как дрожит голос. — Я его люблю. Всегда любила.

Мальчик прижался ко мне, его маленькие ручки обвили мою шею, и он шепнул:

— Я тоже люблю его, мам. Он меня спас…Он мой герой.

Егорка отстранился и посмотрел на меня. В его глазах не было осуждения, не было вопросов, на которые я боялась ответить. Только чистая детская любовь и искреннее желание понять, почему мир взрослых такой запутанный. Его слова были простыми, но в них крылась вся правда, которую я пыталась скрыть даже от себя. Любовь не исчезала. Она просто пряталась за всей той болью, которая накопилась за эти годы. За моим страхом, за моим желанием начать всё сначала, за моим решением выйти замуж за человека, которого я не могла любить так, как любила Марата.

В этот момент я поняла, что всё, что я пыталась построить, было на зыбком песке. Я любила Марата. Всегда любила, и эта любовь не ушла, несмотря на всё, что произошло между нами. Несмотря на его ошибки, на его уход, на боль, которую он мне причинил. Я опустила взгляд на Егорку, который снова сосредоточенно смотрел на свои игрушки. В его мире всё было просто. Он не понимал всех этих взрослых сложностей, не понимал, почему люди делают выборы, которые причиняют им боль. И, глядя на него, я почувствовала острое желание защитить его от всего этого. Защитить от боли, от страданий, которые приносит жизнь. Но как я могла это сделать, когда сама не знала, как справиться с этим?

Я погладила его по голове, чувствуя, как мои пальцы дрожат.

— Знаешь, Егорушка, — начала я тихо, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё ещё дрожал. — Мы с папой… мы очень любим тебя. Ты — наш маленький герой. Папе просто пришлось уехать. Но он обязательно вернется.

Егорка посмотрел на меня, и его лицо озарилось лёгкой улыбкой.

— Правда, мам?

— Да, малыш, правда, — прошептала я, снова прижимая его к себе, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.

С этими словами я не только успокаивала Егорку, но и пыталась успокоить себя. Тихие слёзы текли по моим щекам, и я осознавала, что сегодняшний день будет самым трудным в моей жизни.

Глава 31

Гости начали собираться у нас в саду, и всё вокруг выглядело так, словно сошло с картинок дорогих свадебных журналов. Белые шатры, увитые цветами, свечи, расставленные в аккуратных подсвечниках, музыка, которая мягко переливалась на фоне тихого шёпота гостей. Повсюду сияли улыбки, вспыхивали вспышки фотоаппаратов, бокалы с шампанским переливались в руках, отражая солнечные лучи. Этот день должен был быть счастливым, полным радости, но всё, что я ощущала, была бесконечная тяжесть. Казалось, будто что-то давило на грудь, не позволяя дышать, и каждый вдох давался с усилием, как если бы воздух вокруг стал вязким и тяжёлым. Люди подходили ко мне, поздравляли, говорили какие-то слова, которые я не слышала. Я старалась улыбаться, быть вежливой, благодарить, но все эти слова скатывались с моих губ механически, как реплики в давно заученном спектакле. Внутри же всё было пусто, и никакие поздравления не могли заполнить эту пустоту. Я чувствовала себя актрисой, которая забыла свою роль и теперь стоит на сцене, пытаясь не выдать панику, охватившую её сердце. Мои глаза скользили по лицам, по белым цветам, расставленным в вазах, по идеально расстеленной дорожке к алтарю, но всё это выглядело размыто и ненастояще, как если бы я смотрела на свою свадьбу сквозь мутное стекло.

Звуки сливались в один непрекращающийся гул, похожий на грохот приближающейся грозы. Я понимала, что должна радоваться, должна чувствовать волнение, но всё, что я ощущала, было страхом. Этот страх начинал сдавливать моё горло, и казалось, что если я не остановлюсь, не закричу, то задохнусь прямо здесь, посреди этой идеальной картинки.

Когда пришло время выходить к алтарю, я почувствовала, как всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный узел. Шелковое платье, которое я выбрала для этого дня, стало тяжёлым и неудобным. Оно давило на плечи, будто цепи, и, казалось, удерживало меня в ловушке, из которой не было выхода. Я медленно шагала вперёд, ощущая, как ноги подкашиваются от каждого шага. Белый шлейф тянулся за мной, словно холодная река, которая сжимала меня в своих ледяных объятиях. В этот момент я поняла, что просто иду вперёд по инерции, и если бы кто-то крикнул мне "остановись", я бы тут же рухнула на землю.

Олег стоял у алтаря, высокий, статный, такой спокойный и уверенный в себе. Его костюм сидел идеально, его взгляд был наполнен теплотой, и он смотрел на меня так, как будто в этом мире больше ничего не существовало. Он смотрел с таким ожиданием, как будто был уверен, что именно сегодня начнётся наше будущее, что всё будет так, как мы планировали. И это была его ошибка. Он не видел того, что происходило в моих глазах, не знал, что внутри меня всё кричало о том, что я совершаю ужасную ошибку. Я предавала его, стоя здесь, в этом белом платье, думая не о нём, а о другом мужчине. О человеке, который, несмотря на все усилия забыть его, был глубоко врезан в моё сердце. Отпечатан, отклеймен. И никогда это не изменится.

Я вспомнила ту ночь, когда Марат вернулся и привёл Егорку, вспомнила его глаза, полные боли и любви, его слова, которые заставили меня поверить, что он снова был готов начать всё сначала. И это воспоминание разрывало меня на части, потому что я знала, что никогда не смогу забыть его, что он — это часть меня, которую я не могу оторвать, как бы ни старалась.

Священник начал говорить, его голос звучал ровно и мягко, как шелест страниц. Но каждое его слово словно ударяло меня в грудь, и я всё больше ощущала, как паника поднимается изнутри, захлёстывает, как волна, грозящая утянуть меня на дно. Я смотрела на Олега и пыталась найти в себе силы произнести клятву, которую должна была сказать. Но вместо слов внутри меня был только ком боли, который не давал дышать. Я открыла рот, чтобы сказать что-то, но ничего не получилось. Голос задрожал, а потом просто исчез.

Я видела, как Олег ждал, терпеливо и ласково, не понимая, почему я медлю. Но я не могла. Я не могла произнести эти слова. Я пыталась сделать вдох, но воздух застревал в горле, и я почувствовала, как по щекам начинают катиться слёзы. Горькие, солёные, они текли, оставляя на коже ледяные дорожки, как если бы пытались смыть с меня всю эту фальшивую картину. И в этот момент я поняла, что больше не могу лгать. Не могу обманывать ни Олега, ни себя.