Развод. Ты нас (не) сломал (СИ) - Мэра Панна

Так просто поверить в ложь.

Даже не попытаться услышать меня.

Если он смог поверить в такое, то на самом деле он никогда не был надёжным.

Он никогда не стоял на моей стороне.

Просто раньше я этого не видела, заслонённая любовью, иллюзиями, страхом разочароваться.

Теперь вижу.

И от этого одновременно горько… И странно спокойно.

— Таня, оладьи готовы, — говорит мама, ставя тарелку передо мной.

Запах сладкий, тёплый, домашний. Я машинально улыбаюсь.

Такое простое счастье. Тарелка оладий.

За эти девять месяцев мир словно стал… Меньше. Но и честнее.

Я медленно беру вилку, но есть пока не могу.

Уткнув взгляд в пар от тарелки, я думаю о том, как будет выглядеть моя жизнь дальше. С ребёнком. В этом доме. Или, возможно, в каком-то другом.

Но она точно будет без Егора.

Без его голоса.

Без его шагов в коридоре.

Без его теплой ладони в моей.

И без его предательства.

В груди всё ещё ноет. Не каждый день. Но часто.

Это рана, которая пока не закрывается.

Но я уже не рвусь назад.

Не мечтаю объяснить ему правду.

Не придумываю вариантов, в которых он приходит, просит прощения, узнаёт о ребёнке, плачет, кается, говорит, что был слеп.

Нет.

Этого больше нет во мне.

Есть только тихое «почему?».

Которое уже не требует ответа.

Мама ставит на стол последнюю порцию оладий, вытирает руки о фартук и присаживается рядом. Папа уже давно отложил газету, но она подхватывает её, чтобы полистать свежие новости. Привычка, от которой её не отучишь.

— Вот какой ужас, — вдруг цокает она языком. — На что народ деньги тратит? Какой-то бизнесмен Орлов на свою свадьбу аж сто миллионов вбухал! Живут же люди…

Я машинально делаю глоток чая и замираю.

Орлов.

Фамилия бьёт в голову как удар током.

— Мам… — я медленно поворачиваюсь к ней. — Повтори фамилию.

— Орлов, Таня. Да и какая разница, какая фамилия? Орлов? Дурнов? Такое ощущение, что в этой Москве одни олигархи живут! — она не замечает моего состояния и тянет газету ближе к себе.

Но я уже встаю.

Резко.

Так резко, что стул грохочет о пол.

— Мам, покажи газету! — голос срывается. — Быстро!

Она испуганно моргает, но отдаёт.

Я почти вырываю газету из её рук.

Первая полоса.

Крупное фото.

Свадебная арка, море цветов, вспышки камер.

И они.

Егор стоит в дорогом, идеально сидящем костюме и улыбается, а рядом с ним Дана.

В ослепительном белом платье. Высокая, хищно-красивая. Стоит так, как будто всегда была там.

У меня холодеют руки.

Над фотографией крупный заголовок:

«Свадьба года. Как успешный спортивный предприниматель нашёл любовь всей своей жизни?»

Любовь.

Всей.

Своей.

Жизни.

Меня качает, будто пол уходит из-под ног.

Горло сжимается.

Слова расплываются в чёрную кашу, но фото остаётся резким. Слишком резким.

Любовь?

Всей жизни?

А я тогда кем была?

Ошибкой?

Разминкой?

Помехой?

И Дана.

Подруга.

Та самая, которая смотрела мне в глаза и лгала без единой дрожи.

Та самая, что подцепила мой брак точным, ядовитым крючком.

Конечно. Конечно.

Вот почему она так «старалась помочь».

Вот почему «переживала».

Вот почему «открывала ему глаза».

Меня начинает трясти.

Сердце бьётся быстро-быстро, будто пытается вырваться наружу.

В ушах шумит, руки дрожат, и я почти не чувствую пола под ногами.

— Таня? — мама поднимается. — Танюша, ты что? Почему ты побледнела?

Я не слышу.

Пальцы сами стискивают газету так сильно, что она хрустит.

И тут… Резкая, ледяная боль. Как полоснувший нож изнутри.

— Ах… — я сгибаюсь пополам.

И в ту же секунду под ногами раздаётся мягкий хлопок.

Тёплая волна стекает по ногам и растекается по полу.

Нет. Нет, нет, нет. Только не так.

Но тело не слушается.

— Мама… — шепчу я. — Мне… Кажется…

Первый спазм сводит живот так, что я невольно хватаюсь за стол.

Боль накатывает, тяжёлая, тугая, как волна, накрывающая с головой.

Мама уже рядом, её лицо меняется.

— Таня! Господи… Таня, что с тобой⁈

— Я… — голос дрожит, почти срывается. — Я, кажется… Рожаю.

Глава 7

10 лет спустя

Ветер на стадионе холодный, осенний, но я его почти не чувствую. Сердце колотится так сильно, что мне кажется, слышат все вокруг.

Я стою на трибуне, сжимаю в руках шарф цвета команды сына и перекрикиваю всех, кто сейчас есть на этом стадионе.

— Вперёд, Ваня! Давай, сынок! Задай им всем!

Мой голос срывается, но меня это не волнует.

Там, внизу, по зелёному полю несётся мой мальчик. Высокий для своих десяти. Стремительный. С упрямо сжатой челюстью. Настоящий маленький нападающий. Я вижу, как он перехватывает мяч, почти вырывает его из-под ног соперника, и сердце у меня подпрыгивает куда-то к горлу.

Тренер орёт что-то ему вслед, но я уже ничего не слышу.

Есть только Ваня.

Это финальный матч школьного чемпионата, который важнее всех других.

Сейчас детей из таких команд, даже в таком возрасте, уже смотрят академии. Тренеры. Скауты. Потенциал.

И Ваня знает это. И старается, будто на кону не маленький кубок, а финал Лиги чемпионов.

Он бежит быстро, легко, уверенно.

Кажется, будто в нём есть что-то… От него.

Странная мысль, которую я редко себе позволяю.

Но сейчас мне некогда думать о прошлом.

Сейчас защитник соперников бросается вперёд, пытаясь перекрыть проход, но Ваня разворачивается, делает обманное движение и выходит один на один с воротами.

— Давай, Ваня! — я почти не дышу.

Он бьёт.

Мяч летит быстро, точно в угол.

И в следующую секунду сетка ворот вздрагивает.

ГОЛ.

Трибуна взрывается рёвом, как будто это стадион на тридцать тысяч, а не маленькое поле при спортшколе.

Кто-то хлопает по перилам, тренер подпрыгивает, мальчишки с лавки запасных скачут, кричат, обнимаются.

А я… Я стою как вкопанная.

Мой сын.

Мой маленький чемпион.

Судья даёт финальный свисток, и игра заканчивается.

Наши победили.

За счёт этого решающего гола.

Я выдыхаю. Ну наконец-то. Еще один матч, который Ваня взял так легко.

Только сейчас понимаю, как затекли плечи от напряжения, как дрожат пальцы. Смех сам вырывается из меня. Тихий, полный облегчения.

Пора собираться.

Я снимаю с перил шарф, аккуратно сворачиваю его и кладу в сумку. Застёгиваю молнию.

На трибунах родители ещё обсуждают игру:

— Ты видел, какой пас⁈ Ну этот Рыбаков опять звезда.

— Ну так. Не зря же к нему в академии уже присматриваются.

Я прохожу мимо. Улыбаюсь, но не прислушиваюсь. Не хочу сглазить, не хочу думать о будущем слишком громко.

Пока достаточно того, что Ваня счастлив. А всё остальное — ему самому ещё предстоит решать.

Я спускаюсь по ступенькам, придерживаясь за холодные перила. Внизу уже собираются дети. Болтают, смеются, толкаются плечами.

Я подхожу ближе к входу в подтрибунное помещение, где обычно выходят игроки после игры.

Вдох. Выдох.

Скоро будет мой Ваня.

Со своими лохматыми вихрами, с горящими глазами, с той самой улыбкой, от которой у меня вся грудь теплеет.

Сегодня… Сегодня у нас праздник.

И я отвезу его в нашу любимую пиццерию. Ту самую, где он всегда берёт огромную мясную пиццу, а я делаю вид, что не ем тесто после шести, но всё равно таскаю кусочки с его тарелки.

Но Вани всё нет.

Почти все дети уже вышли. Кто-то смеётся, кто-то бежит к родителям, кто-то меняет бутсы на кроссовки прямо на ходу. А моего… Нигде.

Обычно он вылетает самый первый, ищет меня глазами и машет рукой так, что кажется, вот-вот улетит.

Но сегодня тишина.

Я прикусываю губу.