Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь (СИ) - Арская Арина

Я попёрхиваюсь, воздух застревает в горле.

— Что?

— Мы же можем оформить и твою поездку, — поясняет он, и в его голосе звучат нотки делового, уже почти осуществлённого проекта. — Почему бы и нет?

— Поехать… с вами? — я слышу свой собственный, полный недоумения и горькой насмешки голос. — Что это ещё за извращение?

— Не с нами, — он хмурится, и его пальцы слегка разжимают хватку. — Не надо говорить, что я предлагаю тебе какую-то поездку “дружной шведской семьей!. Нет. Мы отдельно поедем, ты отдельно поедешь. Но я поспособствую тому, чтобы тебе дали визу. Поспособствую тому, чтобы ты сняла хорошее, комфортабельное жильё. Рядом.

Я медленно, очень медленно вытягиваю свою руку из его тёплого, захвата. Отступаю на шаг назад, к окну, и отворачиваюсь, прижимаю ладонь ко лбу.

Я делаю медленный, прерывистый выдох, пытаясь осмыслить предложение, которое звучит одновременно как насмешка и как последний шанс.

— Я понимаю, решение сложное, — вздыхает за моей спиной Арсений. Его шаги отдаляются… — Но время есть. Никто не увозит детей вот прям сейчас. И никто не требует твоего решения за пять минут.

Я слышу, как он наливает себе воды из крана. Слышу, как глотает.

— Я знаю, что ты примешь верное решение, Поля.

5

Я закрываю дверцу холодильника спиной. Лаковое покрытие — прохладное.

В руках держу спелое, почти идеальное красное яблоко. Его гладкая, прохладная кожица пахнет сладостью и приятной кислинкой.

Я перекидываю яблоко из ладони в ладонь. Вес его удивительно плотный, реальный, заземляющий.

Жонглирование яблоком немного успокаивает.

Смотрю на тёмно-красный бочок, на маленькую коричневую метку-завиток. Потом опускаю взгляд на пол, на кафель с бледным геометрическим узором, и, наконец, поднимаю глаза на неё.

На мою маму.

Она сидит за кухонным столом, прямая и надменная. Руки сложены перед собой на деревянной столешнице. Смотрит на меня. Не моргает. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз сердитый, испепеляющий. Тонкие, лишённые всякой мягкости губы поджаты так плотно, что стали просто бледной нитью на её лице.

Новости вываливаются из меня сами, сухие, обезличенные, будто не про моих детей, не про мою сломанную жизнь.

— В общем, вот такие новости, мам. — Я пожимаю плечами, и жест этот кажется мне чужим, неестественным. — Он хочет их увезти. В Англию.

Мама медленно, очень медленно выдыхает. Воздух со свистом выходит через её тонкие, раздражённо вздрагивающие ноздри. Она складывает одну ладонь на другую.

Руки у неё — костлявые, с длинными пальцами и аккуратным маникюром без лака, выдают её возраст, но не слабость.

Вся она — строгая, сухая, затянутая в блузку цвета пыльной розы с маленькими пуговицами до горла. Высокая талия строгой юбки из тёмной шерсти, острые плечи, короткие седые волосы, уложенные безупречной химической волной.

Высокие скулы, придающие лицу аристократизм и вечную, непрошибаемую отрешенность.

— Без твоего разрешения он не сможет их никуда вывести, — тихо и чётко проговаривает она. И вскидывает одну, такую же идеально выщипанную, седую бровь. — И ты ему не позволишь вывести за границу моих внуков.

Она высокомерно ведёт острым плечом и вскидывает подбородок.

— Оформи запрет на выезд. И всё.

Я усмехаюсь. Звук получается коротким, колючим и отчаянным, а затем говорю:

— Так бы поступила ты.

Мой голос тихий, но уверенный и ровный. Внутри всё дрожит, но снаружи — лёд.

— Ты мне не разрешала общаться с отцом. Видеться с ним.

Мама хмурится. На её высокой, гордой переносице залегает глубокая, знакомая с детства вертикальная морщина. Морщина злости. И ревности.

— Я… — начинает она.

Я не отвожу взгляда. И в груди моей, в самой её глубине, где до сих пор живёт обиженная девочка, вспыхивает старая, подростковая обида. Ярким, ядовитым пламенем.

Картины одна за другой — папа у подъезда с пакетом подарков, его смущённая улыбка. Мамины истерики на кухне, хлопанье дверьми. Её крики, что я предательница. Запертая на ключ дверь в мою комнату в те выходные, когда он должен был приехать за мной. Его растерянное лицо за дверью, когда я, рыдая, сказала, что не смогу. Что мама расстроится. Что мне нельзя с ним встречаться.

А через год — звонок из милиции. Автокатастрофа. Его больше нет. Навсегда.

— Ты до сих пор меня не простила, — тихо говорит мама, и в её голосе впервые за сегодня звучит не злость, а усталость..

Я слабо улыбаюсь, и губы мои предательски дрожат.

— А ты? А ты просила у меня прощения? За то, что ты запирала меня на ключ и не выпускала из дома, когда приходил отец? И когда мне врала, что папа не приходил… Когда блокировала его номер на моем телефоне?

— Я поступала так, как считала правильным на тот момент! — мама внезапно повышает голос до крика и бьёт костяшками пальцев по столу. Громко, резко. Стеклянная солонка подпрыгивает с жалким звяканьем. — Я не знала, что он погибнет! Я не знала, что через год его не станет!

— А если бы знала? — мой собственный голос звучит хрипло, почти по-звериному. — Если бы ты знала, что он через год после вашего развода умрёт, ты бы позволила мне быть с ним? Ты бы позволила проводить с ним время?

— Он был неудачником! — взвизгивает она, и её надменное лицо искажается гримасой давней, невыплаканной ненависти. — Неудачником! И да, я не хотела, чтобы вы с ним общались! Он на тебя плохо влиял! Это моё материнское право было — не позволять тебе общаться с жалким, никчёмным мужиком, который не любил меня!

— Но он любил меня! — я кричу в ответ и резко подхожу к столу, опираюсь обеими руками о столешницу. Дерево твёрдое, прохладное. Я с силой откладываю яблоко в сторону. Оно с глухим стуком катится по столу. — Он любил меня! А я любила его! Он был моим отцом!

Горло у меня схватывает болезненный, тугой спазм. Слёзы, которых не было целый год, которые высохли в кабинете у Ольги Викторовны, сейчас подступают комом, жгучим и нестерпимым.

Я тихо всхлипываю, прижимаю ладонь ко рту, смотрю в сторону, на запотевшее от пара с плиты окно. Проглатываю этот ком. Закрываю глаза. И выдыхаю.

— Я не хочу быть такой матерью, как ты.

— Ну вот, — фыркает мама и встаёт. Стул с противным скрипом отъезжает назад. — Ты и останешься без детей. Я всю жизнь тебе посвятила, а ты всё о папочке своём, о папочке вспоминаешь. Он и умер, скорее всего, назло мне, чтобы ты могла меня обвинять, какая я была плохая мать.

Я открываю глаза. Смотрю на неё. На её сжатые губы, на её гневный, несправедливый взгляд.

— Если они действительно захотят уехать с отцом, — я понижаю голос до решительного, почти беззвучного шёпота и смотрю на неё исподлобья, — то я не буду их держать. Пусть едут.

Я вижу, как она замирает. Как её глаза расширяются от изумления и гнева.

— Спасибо, мам. Ты… позволила мне определиться с моим решением. Арсений — больше мне не муж. Но он всё ещё отец. И он — хороший отец. Он любит детей. А они любят отца. Да, я ревную. Да, мне больно, но моим детям не должно быть больно из-за меня.

Я делаю паузу, набираю воздух в лёгкие, чувствуя, как с каждой секундой во мне крепнет странное, ледяное спокойствие.

Мама подается ко мне через стол, и впивается в мои глаза взглядом, полным боли и презрения.

‍— Но любят ли они тебя, Поля? Любят ли они тебя, раз так легко готовы уехать с отцом и с чужой тёткой?

— Но я не добьюсь от них любви запретами и истериками. — Я усмехаюсь, и звук этот горький-горький. — У тебя же ничего не вышло.

6

Снег под сапогами тихо похрустывает.

Этот ритмичный звук — успокаивает и умиротворяет. Я делаю глубокий вдох морозного воздуха.

В руках бумажный пакет. Он источает сладкий, уютный запах шоколада.

Я купила шоколадные кексы.