Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ) - Уайт Полли

Я отпускаю ублюдка. Он, потирая запястье, отползает на пару шагов. Его бравада сдулась. В глазах только страх и ненависть.

— Он напал на меня первым! Вы все видели! — кричит уже охранникам.

Приезжает полиция. Начинается разбор. Григорий лопочет что-то о нападении, о том, что он «законный муж» (какая наглость!), что прилетел мириться. Анфиса молчала все это время. Но теперь она выходит вперед.

Подходит к полицейскому. Ее осанка прямая, голос низкий, ровный и невероятно спокойный. Она говорит, не повышая тона, глядя ему прямо в глаза.

— Это мой бывший муж Григорий. Мы в разводе. Он последовал за мной сюда, хотя я его не звала. Он оскорблял меня при всех, пытался проявить агрессию. Этот мужчина, — она кивает в мою сторону, — просто защитил меня от его нападения. Никакой драки не было. Была попытка обезвредить хулигана. Я прошу привлечь Григория за мелкое хулиганство и оскорбление. А господина Чернова прошу отпустить. Он ни в чем не виноват.

Ее слова звучат так весомо и уверенно, что у полицая не остается сомнений. Он смотрит на жалкого, потирающего руку Григория, на меня, стоящего спокойно, на Анфису с ее ледяным достоинством. Логика проста.

Григория, бормочущего протесты, берут под локти. Когда его ведут мимо, Анфиса делает шаг. Ее слова, словно приговор, тихие и окончательные.

— Гриша. Я прощаю тебя. За себя. Но не за те слова о моей дочери. Их я не прощу никогда. Наши пути разошлись. Я люблю другого. И этот другой — отец моей Стефании. Настоящий отец. Уезжай. И никогда не появляйся в нашей жизни снова. Прощай.

Он хочет что-то сказать, но охранник одергивает его. Григорий только бросает на нас последний взгляд, полный бессильной злобы, и его уводят. Дверь закрывается.

В холле воцаряется тишина, затем постепенно возобновляется гул голосов. Все кончено.

Я поворачиваюсь к Анфисе. Она выдыхает, и все ее тело слегка дрожит. Я вижу, как ходит ходуном ее подбородок, но слез нет. Моя девочка справилась.

— Все кончено, — говорю ей.

— Да, — Анфиса кивает и вдруг слабо улыбается. — Кончено. Навсегда.

Я беру ее за руку. Ее пальцы все еще холодные. Мы идем обратно к лифтам. К нашим детям. К нашему будущему, которое, наконец, очистилось от последних теней прошлого. Дверь в ту жизнь захлопнулась.

Наша только начинается.

Глава 28

Анфиса

Последние дни похожи на долгий сладкий выдох после шести лет, которые я провела, затаив дыхание. Мы катаемся на таблетках, пьем какао с зефиром, и я каждый раз ловлю себя на том, что просто смотрю на них. На Игоря, который учит Стешу не бояться скорости. На Олега, который с важным видом носит её ватрушку. И на их счастливые раскрасневшиеся лица. Это не побег от реальности. Это она и есть…

А ночи… Боже, эти ночи! Когда малыши засыпают в обнимку, и дверь в смежный номер закрывается, оставляя нас с Игорем одних. Его прикосновения — это не просто страсть. Это язык, на котором мы заново учимся говорить друг с другом.

Мы не торопимся. Заново открываем карты наших тел, и я с изумлением узнаю в нём того самого Игоря — страстного, требовательного, безрассудного в своей нежности… и нового взрослого мужчину, в чьих глазах читается не просто жажда, а глубинное, всепоглощающее признание.

Он шепчет слова, от которых плавится всё внутри, а я отвечаю ему тем же, дерзко и смело, забыв о стыде и прошлых обидах. Мы сгораем и возрождаемся в этих объятиях, и каждое утро я просыпаюсь с чувством, будто моя душа, много лет сжатая в ледяной ком, наконец-то расправила крылья.

Утро отъезда — это весёлый хаотичный балет. Мы не собираем вещи, а, кажется, упаковываем само наше счастье, чтобы взять с собой. Олег с комичной серьёзностью отвечает за «важнейшие артефакты»: их со Стешей дракона и пряничный домик. Моя доченька помогает Игорю упаковать наш снежный шар.

— Он же рассыпется! — хохочу я, наблюдая, как Игорь, стиснув зубы, пытается аккуратно уложить его между свитерами.

— Ничего не рассыпется, — бормочет Чернов.

Их общий смех, наши переплетённые руки — это и есть главный багаж.

В самолёте меня накрывает новая волна немого восторга. У Чернова свой джет. Кожаные кресла, превращающиеся в кровати, приглушённый свет, стол, накрытый по-домашнему.

Но главное не это. Олег, раздувшись от гордости, как маленький пижон, берёт Стешу под руку: Экскурсия начинается. Это наш самолёт, поняла? Наш!». И он тащит её показывать скрытые полки, мини-спальню, бар с соками. Их восторженные голоса разносятся по салону.

Ловлю взгляд Игоря. Он сидит напротив, откинувшись, и смотрит на меня. В его глазах такое глубокое, спокойное удовлетворение, что у меня по спине бегут мурашки.

— Не слишком? — вдруг спрашивает тихо, кивая в сторону детей, которые теперь наперебой спорят, какое кресло круче.

Не могу сдержать улыбку.

— Это идеально, — говорю честно. — Посмотри на них. Они же уже не представляют жизни друг без друга.

Дорога от аэропорта похожа на путешествие в сказку. Лимузин бесшумно скользит по заснеженным подмосковным дорогам, потом поворачивает к высоким, увитым плющом воротам. Они тихо распахиваются. И я замираю.

Перед нами поместье из романов. Особняк в классическом стиле, светящийся изнутри тёплым янтарным светом, будто огромный фонарь в зимней ночи. Аккуратные аллеи, фонари, отражающиеся в глади застывшего озера, фонтаны, превратившиеся в хрустальные дворцы изо льда.

— Вау… — вырывается у Стеши, и её глаза становятся размером с блюдца.

Олег важно поддакивает: «Я же говорил!».

Игорь выходит первым, помогает мне, потом детям. Морозный воздух щиплет щёки, пахнет снегом и хвоей.

— Добро пожаловать домой, — говорит Чернов, и в его голосе слышится глубокая радость.

Мы входим внутрь. Это… уют, возведённый в абсолют. Высокие потолки, стены, обшитые тёмным деревом, гигантский камин, в котором весело потрескивают поленья. Пахнет воском, старыми книгами, печёными яблоками и счастьем. Повсюду следы жизни: брошенный на массивный диван плед, книжка в кресле у огня, корзинка с шишками и еловыми ветками. Это живой дом. И он прекрасен.

— Разведка, команда! — объявляет Олег, срываясь с места. — Нужно найти самую крутую комнату и проверить, правда ли у повара есть волшебные блинчики!

Дети с визгом растворяются в коридорах дома.

Мы с Игорем остаёмся в холле.

— Анфис? — шепчет. — Не слишком?

Я понимаю, что мой восторг, моё потрясение — это благодарность за то, что он, такой могущественный, смог сохранить в этом пространстве душу. Тепло.

— Не «слишком», — говорю я, и голос дрожит от нахлынувших чувств. Я обнимаю Игоря. Прижимаюсь лбом к его груди. — Это… ты. Ты создал это. Ждал. Это наш дом, Игорь. И он идеален.

Чернов тяжело вздыхает, и всё его тело на мгновение обмякает, будто с него сняли невидимый тяжелый груз. Он целует меня в макушку.

И в этот самый момент из глубины дома, из-под тёмной дубовой арки появляется она. Мать Игоря.

В тёмно-синем платье, строгая, прямая, как всегда. Но что-то изменилось. Её знаменитый ледяной взгляд скользит по нам, по интерьеру, наполненному теперь детскими голосами, и я вижу, как в её глазах что-то ломается.

Она делает несколько шагов и останавливается. Не говорит ни слова. Просто смотрит на Игоря. А потом её взгляд переходит на меня. И в нём нет ненависти. Нет даже привычного презрения. Там пустота. И боль. Такая настоящая человеческая боль, что у меня сердце сжимается.

— Сынок, — произносит она наконец. Её голос звучит хрипло, неуверенно. — Анфиса.

Она называет моё имя. Просто. Без титулов, без уничижительных «девочка». Просто имя.

Игорь не отпускает меня. Кладет руку на мою талию.

— Мама.

— Я получила твои сообщения, — говорит она, глядя куда-то мимо нас, будто ей невыносимо смотреть в глаза. — Все. И те, что были жестокими, и… последнее. — Она делает паузу. — Ты был прав в главном. Я разрушила твою жизнь. Из самых… якобы лучших побуждений. Из страха. Из гордыни. Я решила, что знаю, что для тебя лучше.