Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ) - Уайт Полли

— Любила его? — вопрос вырывается резко, словно взмах хлыста. В голосе Игоря вся накопленная за шесть лет ревность, все темные догадки.

— Нет! — вырывается у меня с такой силой, что сама вздрагиваю. — Никогда! Я всегда… — дыхание сбивается, но я заставляю себя продолжать, — …любила только тебя. Даже когда ненавидела. А замуж… замуж я пошла от гордыни и обиды. Хотела доказать всем и себе в первую очередь, что могу построить жизнь. Настоящую. В итоге получила пародию.

Чернов медленно поднимает на меня взгляд. В пронзительных глазах буря, которую он сдерживает огромной силой воли.

— Тогда почему ты здесь одна? Где он? — имя «Григорий» он не произносит. Опускает, как что-то неприличное.

Я отвожу глаза в сторону, к мерцающим гирляндам на огромной елке.

— У него были другие женщины. И не одна. Когда я заговорила о разводе, он… искренне не понял. Сказал, что я должна быть ему благодарна. Что он «взял меня с прицепом», дал фамилию, статус. Что для такой, как я, это предел мечтаний. — Голос мой становится совсем безжизненным. — Стеша для него всегда была «прицепом». Нежелательным довеском. А я этого не замечала…

Игорь бьет кулаком по подлокотнику кресла. Резко встает, отворачивается, делает несколько шагов к окну. Я вижу, как напряглась его широкая спина, как ходят мускулы под свитером. Он дышит тяжело, с присвистом, будто только что дрался. Чернов сдерживает ярость. Не на меня. На того, кто посмел так говорить о нашей дочери.

Потом Игорь оборачивается. Лицо бледное, исчерченное глубокими морщинами усталости и боли. Он подходит, опускается перед моим креслом на одно колено. Осторожно, будто боясь спугнуть, берет мои ледяные руки в свои большие горячие ладони. Прижимает к своим губам и закрывает глаза. Долго так сидит.

— Прости меня, — звучит хрипло. — Я… ничего не знал. Мать сказала мне, что ты просто ушла. К другому. Что испугалась серьезных отношений. А я… поверил. Потому что иначе нельзя было выжить. Я искал тебя, чтобы убедиться, но так и не нашел. Со всеми связями и деньгами… не смог… Мать Олега… мы с ней после развода общались лишь ради сына. Это была… ошибка молодости для обоих. Но моя мать лелеяла эту иллюзию. Потом бывшей жены не стало. Рак. Мой сын остался без матери, и я забрал его.

Слезы, которые я больше не могу сдержать, тихо текут по моим щекам.

— Олежа… он прекрасный, Игорь. Такой… светлый и умный мальчик. И так рано потерял маму…

Чернов открывает глаза и поднимает на меня взгляд. В нем больше нет гнева. Только уязвимость и неуверенная надежда.

— Я не прошу за себя, — говорит тихо, но очень четко. — Я прошу за них. Посмотри на наших детей, Анфиса. Они уже семья. Олег и Стеша выбрали друг друга с первого дня. — Он делает паузу, подбирая слова. — Я не говорю: «давай будем семьей». Я говорю… давай не будем им мешать. Давай просто… не будем стоять на разных берегах реки, в которую они уже вместе вошли. Олегу нужен этот свет, который исходит от вас обеих. Нужна эта… женская теплота. Можешь ли ты… дать нам всем этот шанс? Если не как мать… то как близкий человек. Просто быть рядом?

Я смотрю в любимые глаза и вижу в них не требование, а просьбу. Не давление, а предложение руки на том мосту, который уже начали строить наши дети. В груди щемит.

Я не могу и слова произнести. Только киваю, сжимая большие мужские руки в ответ. В сердце разливается чувство, которого я не знала годами: облегчение, смешанное с робкой, неуверенной радостью.

В этот самый момент, когда мир сузился до точки нашего понимания, главная дверь холла с грохотом распахивается.

Врывается порыв ледяного воздуха, и заходит он. Григорий. В одной руке нелепый огромный букет замерзших роз, в другой — дорогая кукла в блестящей коробке. Его лицо изображает напускное деланное раскаяние. Взгляд мечется по залу, находит нас.

Меня. Сияющую от слез.

И Игоря на коленях передо мной, сжимающего мои руки.

Все маски с лица бывшего мужа в одно мгновение спадают. Остается только чистая животная злоба…

Глава 27

Игорь

Ее пальцы в моих руках внезапно превращаются в лед. Я смотрю на Анфису и вижу, как жизнь из нее утекает в одно мгновение.

Кровь отливает от лица, кожа становится почти прозрачной. Ее синие глаза расширяются и наполняются немым ужасом. Она смотрит куда-то за мою спину.

Медленно, не отпуская ее окоченевшей руки, разворачиваюсь.

В холле стоит мужик. Он замер на пороге, и я успеваю зафиксировать детали: дорогая куртка кричащего покроя с претенциозными кожаными вставками, в руках, поникший от мороза букет алых роз и яркая глянцевая коробка с куклой.

Его лицо багровеет от обиды и злобы. Ноздри раздуваются, взгляд мечется от Анфисы ко мне, к нашим сплетенным рукам, и в нем закипает что-то животное. Мужик не кричит. Он выдавливает из себя хриплый, невероятно громкий звук.

— Анфиса! Вот так, значит?!

Он делает несколько тяжелых шагов к нам, бросая цветы и коробку на мраморный пол. Гулко падают розы, коробка с куклой мнется. Все в холле замирают.

— Я с ума сходил! — ревет, явно рассчитывая на драматический эффект и публичный позор. — Вылетел первым рейсом! Думал, как же ты тут одна с ребенком! А ты… А ты уже в обнимку с новым мужиком! Быстро ты устроилась! Ничем, выходит, не лучше меня была! Такая же шл*!

Анфиса ахает, словно ее ударили. Она резко втягивает носом воздух и сжимает руку в кулак.

— Гриша, замолчи! — ее голос дрожит от гнева. — Уйди! Это не твое дело! Мы расстались!

— Не мое дело?! — он фыркает, подходя ближе, и от него пахнет перегаром и дешевым парфюмом. — Я тебе крышу над головой дал, когда ты была нищая, как церковная мышь! А ты сбежала, как последняя мразь… Да я за тобой примчался! Я хотел мириться! А ты что?!

Он уже в двух шагах. Его маленькие и злые глаза впиваются в мою женщину, требуют подчинения. Имя «Гриша» отзывается в сознании. Вот он. Тот, кто осмелился назвать мою дочь обузой. «Прицепом». Холодная волна ярости накатывает на меня, смывая все эмоции, кроме ясной, четкой цели.

Отпускаю руку Анфисы и встаю. Каждый мускул в теле наполняется спокойной, неотвратимой силой. Я становлюсь между ним и ей, закрывая свою женщину от злобных флюидов ее бывшего мужа.

Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, и на мгновение в его взгляде мелькает неуверенность. Но злоба сильнее.

— А ты кто такой? Новый утешитель? — язвительно цедит.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него. Мое молчание, кажется, злит его еще больше. Он делает неосторожный, агрессивный шаг в сторону, словно собираясь обойти меня, дотянуться до Анфисы. Он поднимает руку.

Мое тело реагирует раньше мысли. Левой рукой быстро ловлю его взлетающее запястье. Пальцы смыкаются, и я чувствую под ними хруст тонких костей. Бывший Анфисы вскрикивает от неожиданности и боли. Он инстинктивно бьет мне в грудь.

Я не отступаю ни на миллиметр. Использую его же инерцию, резко проворачиваю захваченную руку за его спину и, надавив всем весом, вжимаю его лицом в пол. Он упирается, мычит, пытается вырваться, но моя хватка — это стальной капкан. Враг обездвижен. Унизительно прижат к полу.

— Вызовите полицию! — хрипит он, пуская слюну. — Он напал на меня! Ублюдок!

Наклоняюсь к его уху. Говорю так тихо, что слышит только он, и, может быть, Анфиса, стоящая за моей спиной.

— Ты уже все сказал. О ней. О моей дочери, которую ты назвал «прицепом». Теперь слушай. Ты исчезаешь. Навсегда. Она всегда была моей. Ты просто ошибка, неудачник, которого она по доброте терпела. И если появишься снова, я сотру тебя в порошок. Понял?

Чуть усиливаю давление на вывернутую руку. Гриша стонет, и по его лицу, прижатому к полу, течет не только слюна, но и слезы бессилия.

В этот момент подбегают охранники отеля и растерянный администратор. Кто-то уже звонит в полицию. Я чувствую легкое прикосновение к спине. Рука Анфисы. Она не тянет меня назад. Просто касается, давая знать, что она здесь.