Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ) - Уайт Полли

В воздухе висит лёгкая морозная дымка, и дыхание превращается в пар. Минус пять, как и предупреждали, но холод этот торжественный, волшебный. Он заставляет инстинктивно держаться ближе к теплу и друг к другу.

Наш стол — островок тепла в этом сверкающем царстве. Сотни свечей в ледяных подсвечниках отражаются в гранях стен, создавая ощущение, что мы внутри звезды. Снимаем верхнюю одежду. Нам выдают теплые угги из овчины и шерстяные пледы.

Ужин начинается. И здесь происходит то, ради чего, как говорил Артём, стоит всё терпеть. Олег с важным видом маленького джентльмена ухаживает за Стешей. Он рассказывает ей про каждое блюдо, решает, какой десерт ей понравится больше, и заботливо пододвигает тарелку.

— Чтобы расти сильной, — серьёзно заявляет он. — Как я.

Я, следуя этому немому, поданному сыном примеру, начинаю ухаживать за Анфисой. Это не пафосные жесты, а что-то более важное: вовремя предложенная булочка, налитая в бокал вода, тихий вопрос: «Тебе это нравится?».

Наши взгляды постоянно встречаются, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно. Разговор течёт в обход главного. Через детский смех, обмен взглядами… через ничего не значащие замечания о еде или напитках. Настоящий диалог пока остаётся в наших молчаливых паузах.

Но в каждом случайном касании рук, когда тянемся за хлебом, целая история. Это больше, чем ужин. Это репетиция той самой «настоящей жизни», о которой я лишь мечтал, стоя с Градовым у бильярдного стола. Теплой, шумной, наполненной смехом наших детей и тихим, растущим пониманием между нами.

И вот наступает та самая минута. Гаснет часть света. На центральной ледяной стене проецируются гигантские часы. Начинается отсчет времени до полуночи.

Звук рождается в самой глубине этого хрустального дворца. Чистый, пронзительный, будто каждый удар высекается изо льда.

Всё замирает. Даже Олег и Стеша затихают, заворожённо глядя на сияющие цифры.

Я смотрю на Анфису. Свеча на нашем столе освещает её профиль. В синих глазах, отражающих дрожащее пламя, нет страха. Только сосредоточенная, непоколебимая решимость. Она смотрит на часы, но видит, кажется, что-то внутри себя.

В эти секунды, отсчитывающие конец старой жизни, во мне нет больше ярости или обиды. Только жгучее всепоглощающее нетерпение и хрупкая, как лёд вокруг, надежда. Я готов услышать всё. Любую правду.

Последний, двенадцатый удар раскатывается под сводами и затихает. Зал взрывается торжественным гимном.

— С Новым годом!

Олег и Стеша кричат что-то, чокаясь бокалами с соком.

Анфиса медленно поворачивается ко мне. Её лицо спокойно и невероятно серьёзно. Девушка кладёт свою ладонь поверх моей руки, лежащей на столе. Её пальцы холодные, но прикосновение обжигает.

Бывшая смотрит мне прямо в глаза, и её голос звучит настолько чётко, что перекрывает праздничный шум.

— Игорь. С Новым годом. И… я должна тебе кое-что рассказать. Прямо сейчас…

Глава 18

Анфиса

— Игорь. С Новым годом. И… я должна тебе кое-что рассказать. Прямо сейчас…

Слова вырываются у меня, как будто их вытолкнула наружу волна всеобщего ликования. Двенадцатый удар отзвучал, и ледяной дворец взорвался детским счастьем.

Но в серых бездонных глазах бывшего я не вижу ответного праздника. В них лишь леденящая готовность. Готовность к удару, к боли, к правде, которую я храню шесть лет.

Я вздрагиваю.

Мой взгляд в панике бежит от него, ища спасения. И находит его в наших детях. Олег и Стеша, сцепив руки, кружатся посреди зала, задорно топая своими уггами по сверкающему льду.

Они кричат что-то, смеются, их лица наполнены сияющей, абсолютно беззаботной, чистой радостью. Наши малыши — живой укор моей трусости и единственная опора, чтобы её преодолеть.

— Я… я просто хотела сказать… что рада, — голос предательски срывается. — Рада, что мы все здесь. Вместе. Для Стеши… — Глотаю холодный морозный воздух, он обжигает горло. — Ей так не хватало просто… праздника. Нормального. С семьёй…

Игорь не отводит взгляда. Не моргает. Его лицо будто каменеет, и только у глаз в лучиках напряжённых морщин живёт какая-то тихая, жуткая работа мысли. Под этим взглядом я чувствую себя девчонкой, пойманной с поличным на краже.

— Рада, — повторяет он моё слово. Без интонации. Ровно. — А как ты жила все эти годы, Анфиса? До этого «рада»?

Вопрос бьёт точнее любого упрёка. Я отвожу взгляд обратно к детям, к их невинному веселью.

— Как все, — бормочу. — Работала. Растила дочь.

— Сразу встретила его? — голос бывшего низкий и резкий. — Замуж вышла… сразу после того, как сбежала?

В висках стучит. Перед глазами папино лицо. Усталое, мудрое.

— Не из благодарности, дочка. Не торопись выходить замуж.

Но я не могла сидеть на его шее с малышкой на руках. Григорий был… добр. Он давал крышу, статус, притворялся отцом. Он был спасательным кругом, за который я ухватилась в панике.

— Я выживала, как могла! — шёпот превращается в шипение, полное отчаянной злости. На Чернова, на себя, на весь мир. — И не тебе меня судить.

— Я не сужу, — Игорь качает головой, и в этом жесте читается невероятная вселенская усталость. — Просто не понимаю. Ничего не понимаю.

Мне нужно защищаться. Нужно оттолкнуть его, восстановить стены.

— У меня была хорошая жизнь! — выдыхаю с вызовом, цепляясь за эту ложь, как за щит. — Я была счастлива в браке.

— Поэтому ты здесь одна? — бывший парирует мгновенно, будто ждал этого. Его взгляд острый, холодный, словно скальпель. Он скользит по моей правой руке, по пальцу, где уже нет кольца. — Где он, твой муж, в семейный праздник?

Удар. Точный, беспощадный, прямо под дых. Воздух вышибает из легких. Я закусываю нижнюю губу до боли, чувствуя солоноватый привкус крови. Всё рвётся наружу: крик, оправдания, слёзы. Открываю рот, чтобы выкрикнуть последнюю отчаянную ложь: «Да! Он ждёт нас!».

— Ой!

Звенящий испуганный вскрик Стеши разбивает этот момент непонимания.

Моя малышка поскальзывается на отполированном льду и падает. Её алое платье, как лепестки алого цветка. Личико искажается от боли и испуга.

Я вскакиваю, сердце падает в пятки. Но Игорь уже там. Он мгновенно оказывается рядом с моей дочерью и вот уже сидит на одном колене рядом с ней, оттесняя растерянного Олега.

— Тише. Не двигайся. Дай посмотреть, — бывший не сюсюкает. Он говорит спокойно, властно, твёрдо. Точно так, как нужно сейчас.

Своими большими уверенными руками Игорь осторожно, но быстро ощупывает лодыжку Стефании. Все его внимание сосредоточено на моей девочке. К ним подбегает координатор, на лице ужас.

Игорь поднимает голову. Он не кричит. Его низкий голос звучит негромко, но с такой неоспоримой железной силой, что весь мир вокруг будто затихает.

— К врачу. Немедленно. Почему у вас такой скользкий пол? Тут дети.

Чернов не ждёт ответа и не слушает оправданий. Его решение — закон. Игорь наклоняется и одним плавным легким движением подхватывает Стешу на руки, словно перышко.

Она инстинктивно, с детским доверием, которое рвёт мне сердце, обвивает его шею, прижимается к сильной груди. Олег, бледный, серьёзный не по годам, молча стоит рядом с отцом.

Я смотрю на этих троих. На Игоря. Мой ребёнок на его руках. Его сын, держащийся за отца, словно за единственную опору. И ко мне приходит пронзающая, невыносимая ясность: вот она! Та самая защита. Сила. Отцовская забота, о которой Стеша шептала снеговику.

Всё. Стены рухнули.

Мы едем вниз в стеклянной кабинке. Тишина здесь неприятная, давящая. Ее нарушают только приглушённые всхлипы Стеши. Она сидит на коленях у Чернова, маленькая и хрупкая.

— Боишься? — тихо спрашивает Игорь, его губы почти касаются её рыжей макушки.

— Немного, — признаётся моя девочка, голосок дрожит.

— Я буду рядом.

Она поднимает на него заплаканное лицо и смотрит. Так, как никогда не смотрела на Григория. С абсолютным, безграничным доверием. С обожанием. И шепчет так тихо, что я почти читаю это по губам, но смысл долетает до меня с чудовищной ясностью: