Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья

— И без розовых пижамок с оленями, — вдруг совершенно серьёзно говорит Женя.

Я фыркаю сквозь слезы, и это первый за много дней настоящий, лёгкий звук.

— Особенно без них.

— Завтра начнем, — шепчет он мне в волосы. — А сегодня просто отдохнём. Мы заслужили передышку.

— И не только с психологом, Жень. Нам нужно выяснить, зачем моя сестра пытается разрушить мою жизнь, и почему родители встали на ее сторону, словно я им чужая.

— Мы разберемся. Со всем. Но сначала, нам нужно прийти в себя.

Глава 17

Карина

Машина едет по мокрому асфальту. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Руки лежат на коленях, сжатые в кулаки. Ногти впиваются в ладони. В висках стучит. Сейчас мы будем рассказывать незнакомой женщине, как моя сестра заявила, что беременна от моего мужа. Как я ей почти поверила. Как мы разваливаемся.

Рука Жени лежит на ручке КПП. Она неподвижна, пальцы сжаты. Он словно напряженная пружина.

— Жень, ты не должен…, — срывается с моих губ, хотя внутри все кричит о том, что я нуждаюсь в его поддержке.

— Карина, мы семья. Уже семья, и нам стоит решать все вопросы вместе, — его правая рука отрывается от руля, находит мою сцепленную в замок ладонь на коленях и накрывает ее сверху. — Все в порядке. Мы справимся.

Я вздрагиваю. Его рука большая, горячая, сухая. Он не сжимает. Не гладит. Просто накрывает. Как будто придавливает мою дрожь к колену, не давая ей вырваться наружу. Я пытаюсь инстинктивно выдернуть руку от этого прикосновения, от этого простого жеста, который раньше был утешением, а сейчас кажется постыдной подачкой.

Но он не отпускает. Он все еще держит. Не крепко, но твердо. Его большой палец ложится на мои костяшки, прижимает их.

— Дыши, — говорит он тихо, не глядя на меня. Его глаза прикованы к дороге, но он словно чувствует мое смятение. — Просто дыши. Мы едем поговорить. Как на совещании.

“На совещание по развалу собственной жизни”, — хочу сказать я, но слова застревают в горле.

Я просто смотрю на его руку, покрывающую мою. На выпуклые сухожилия, на знакомые родинки. Эта рука обнимала меня, гладила по волосам, держала у алтаря. И сейчас она держит меня, не давая рассыпаться в клочья прямо на пассажирском сиденье. От этого в горле встает ком, горячий и колючий. Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как у меня дрогнули губы. Но руку не отнимаю. Позволяю ему держать. Потому что иначе я провалюсь.

Мы молчим всю дорогу. Его рука на моей — единственная точка контакта, единственное, что связывает нас в этом движущемся коконе тишины и стыда.

Через двадцать минут мы уже сидим у психолога. Ее кабинет оказывается не таким, как я представляла. Никаких кушеток и тяжёлых штор. Светло, нейтрально, пахнет не лекарствами, а кофе и древесным ароматизатором. Как хороший офис. Ольга Михайловна улыбается без лишней теплоты. Профессионально.

— Садитесь, пожалуйста. Кто хотел бы начать? — её первый вопрос повисает в воздухе, острый и холодный.

Я сжимаюсь. Женя смотрит на меня.

— Моя жена хотела прийти к вам, но так как наши проблемы выходят за рамки ее личных, то нам необходимо работать вместе, — говорит он. Просто констатация. Без упрека, но от этого моя вина будто вырастает в размерах и давит на грудную клетку.

Я беру бумажный стаканчик с водой. Руки дрожат, вода колышется, грозя пролиться. Мне нужно за них что-то держать.

— Меня зовут Карина, это мой муж Женя, — начинаю я. Голос звучит чужим, тонким. — У нас... кризис. Недавно у нас была свадьба. И в день свадьбы моя сестра заявила, что беременна от него.

Вываливаю это одним комком. Смотрю в стол, на свои колени. Куда угодно, только не на них.

— Ясно, — кивает Ольга Михайловна. Без эмоций. — И как вы оба отреагировали на это заявление?

— Я не верил ни секунды, — голос Жени режет тишину, твердый и четкий. — Это ложь, и я прекрасно это знаю. Но Карина... Карина усомнилась. Не потому что она не верит мне, а потому что ее проблемы идут из ее семьи.

Вот оно. Произнесено вслух. Признание моего предательства. Не его, а моего. Я предала наше доверие, усомнившись в нем. Тепло от его руки в машине испаряется, сменяясь ледяным ожогом стыда.

— А что заставило вас поверить, Карина?

Я поднимаю на неё глаза. Вопрос простой. А внутри всё обрывается.

— Я...я не знаю. Шок, наверное. Она моя сестра. Мы выросли вместе. Она знала…, — я глотаю ком в горле. — Она знала все мои слабые места. И она... подкрепила это “доказательствами”. Фотографиями, перепиской…

— Смонтированными, — вставляет Женя. Не перебивая, а дополняя. Ставя точку.

— Но я этого не знаю, — голос срывается, становится выше. — И когда она сказала это... на моей свадьбе... у меня в голове просто что-то щелкнуло. Я увидела в себе… свою мать. Которая всю жизнь закрывала глаза на отцовские измены. И подумала: “Боже, это наследственность. Со мной поступили так же”.

В кабинете становится тихо. Я только что выложила самое грязное, самое постыдное. То, о чём даже себе боялась думать прямо.

— Вы чувствовали предательство?

— Да. Но не только его. Я почувствовала... стыд. Что меня опять обманули. Что я не разглядела. Как будто я... бракованная. И ещё злость. Дикую злость на них обоих. И... страх. Что всё, мой брак... всё это фейк, карточный домик.

Слёзы текут по лицу, я их не останавливаю. Здесь, кажется, можно.

Психолог поворачивается к Жене.

— Евгений, что вы чувствовали, когда Карина поверила сестре?

Он откидывается в кресле. Сжимает руки так, что белеют костяшки.

— Сначала шок и ярость. Потом... беспомощность. Как будто я стою за толстым стеклом, бью в него, кричу, а меня не слышат. А потом... обиду. Да. Я думал... я был уверен, что мы прошли такой путь. Что она знает, кто я. А оказалось, один голос со стороны перевесил всё.

Его слова словно удар. Точный и холодный. Он говорит не для того, чтобы сделать больно. Он говорит правду. И эта правда болит больше любой истерики.

Ольга Михайловна что-то пишет. Потом смотрит на меня.

— Карина, вы сказали “опять обманули”. Что вы имели в виду?

Сердце замирает. Самое страшное.

— То, что я... что мне сложно доверять. Мужчинам. Вообще. У меня отец... он постоянно изменял маме. Вся моя жизнь — это урок того, как нельзя доверять. Я думала, что справилась. Что с Женей всё иначе. А оказалось... достаточно одного толчка. Поэтому я здесь. Я хочу научиться верить. Не всем подряд, а ему. Того, кого выбрало мое сердце.

— Женя, вы знали об этих трудностях до свадьбы?

— Знал. Мы много говорили об этом. Я думал... надеялся, что своей любовью и надежностью смогу это... исправить. Заклеить.

Психолог мягко качает головой.

— Травмы детства “заклеить” любовью, к сожалению, нельзя. Их можно только проработать. Осознать. Карина, ваша реакция — это не слабость. Это автоматическая, выученная программа выживания. “Если близкий мужчина что-то делает, значит, он изменяет”. Ваша задача сейчас не корить себя, а научиться эту программу... перезагружать. С помощью разума, а не только эмоций.

Её слова падают, как капли холодной воды на ожог. Не исцеляют сразу, но притупляют боль. Я не сумасшедшая. Я... травмированная. В этом есть разница.

— А ваша общая задача, — она смотрит на нас обоих, — выстроить новые правила. Когда Карина чувствует приступ паники, что она делает? Замыкается? Нападает? А вы, Женя? Оправдываетесь? Злитесь? Вам нужен новый паттерн. Вам нужно найти что-то такое, что могло бы заменить негатив на позитив. Ритуал.

— Это звучит... глупо, — выдавливаю я.

— Сначала и будет глупо. Потом станет привычкой. А потом естественным. Вы же не хотите, чтобы вами управляли старые страхи?

Мы переглядываемся с Женей.

— Нет. Не хотим.

— Вот и отлично. На сегодня достаточно, — говорит Ольга Михайловна. — Домашнее задание на неделю. Ловить моменты, когда у Карины включается “сирена тревоги”, на ровном месте и проговаривать это. А Жене не спорить, а подтверждать: “Я тебя слышу. Это твой страх. Но я здесь”. Договорились?