Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья

Наконец, София выпрямляется. Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты пожалеешь, что не выставила его за дверь еще вчера, — говорит она тихо, но уже без истерики. Голос низкий, полный обещания. — Ты выбрала не ту сторону, сестрёнка.

— Дверь прямо за тобой, — говорю я, не удостаивая ее ответом.

Она резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью. Эхо этого хлопка долго висит в воздухе.

И только когда звук её шагов затихает на лестничной клетке, я позволяю себе расслабиться. Руки начинают дрожать. Колени слегка подкашиваются. Вся та ясность, что держала меня, отступает, обнажая пустоту и дикую усталость. Я делаю шаг и прислоняюсь к косяку.

— Карина, — слышу я его тихий, осторожный голос мужа. Он не подходит. Я поднимаю на него глаза. — Она сказала, что у нее есть какое-то видео измены. Что я спал с ней, — говорит он, не пытаясь ничего скрыть от меня.

Он замирает, и я вижу, как по его лицу пробегает волна чистейшей, неподдельной ярости.

— Но это ложь. Всё, что она сказала — ложь. Она пришла, чтобы шантажировать меня. Говорила, что если я не разведусь с тобой и не женюсь на ней, она покажет тебе запись, где мы…, — он не может договорить. Он с силой выдыхает воздух. — Но никакой записи нет и быть не может! Я не… я даже не могу представить…

Я киваю, медленно, все еще переваривая.

— Я знаю. Я ей не верю. Не тогда, в кафе. И не сейчас, — мне нужно сказать это вслух. Для него и для себя. — Но теперь, Женя, посмотри, что происходит. Моя семья верит ей на слово и готова разорвать тебя на части. И она сама, с её… фотографиями, тестами и шантажом.

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Уходит паника, появляется сосредоточенность.

— Что ты предлагаешь?

— Они играют грязно. Играют на моих старых травмах, на твоей репутации, на семейных чувствах. Это нас истощает. Пора придумать свою игру.

Я вижу, как в его взгляде загорается тот самый огонь, который я так любила в нём всегда. Огонь бойца, который видит цель, а не только препятствие.

— Какую? — спрашивает он просто.

— Пока не знаю, — честно признаюсь я. — Но мы найдем их слабое место. Не её истерики. А то, что стоит за ними. Почему? Зачем? И где та ниточка, за которую можно потянуть, чтобы вся эта паутина лжи расползлась. Мы найдём её. Вместе.

Он молча смотрит на меня, а потом медленно, очень осторожно, словно боясь спугнуть, протягивает руку и касается моей щеки. Его пальцы теплые, реальные.

— Ты вернулась, — тихо говорит он. И он имеет в виду не из кафе. Он имеет в виду к нему. К нам.

— Я никуда и не уходила, — отвечаю я, прикрывая глаза. — Я просто… заблудилась ненадолго.

И впервые за эти бесконечные сутки, стоя в прихожей, еще пахнущей духами моей сестры, я чувствую не беспомощность, а странную, трезвую решимость.

Глава 16

Карина

Тишина после ухода Софии висит в воздухе плотным, но уже не таким враждебным покрывалом. Мы переходим из прихожей в гостиную, словно пересекая некую невидимую границу между полем битвы и штабом.

Я опускаюсь на диван, и всё тело ноет от накопившегося напряжения. Женя садится напротив меня в кресле, не пытаясь сократить дистанцию.

— Я не дала ей повода, — говорю я вслух, больше для себя. — Это хорошо. Но это только реакция.

Он кивает, его взгляд сосредоточен и серьезен.

— Первое, чего они хотят — это разрушить наш брак. Поссорить. Заставить сомневаться друг в друге. Именно об этом заявила твоя сестра, — спокойно говорит Женя, наклоняясь чуть вперед и касаясь моих рук.

— Я не понимаю, ради чего, — шепчу я, чувствуя дрожь в его руках. Он напряжен. Не потому что боится сестры или моей семьи, а потому что боится потерять то, что мы строили годами и я его понимаю.

Я поднимаю голову, смотрю в его глаза и понимаю, что пришло время для самого сложного разговора. Я откидываюсь на спинку, смотрю в потолок, собираясь с мыслями.

— Женя, я… я вижу нестыковки в её истории. Я видела её игру сегодня. Моя голова говорит мне, что ты прав. Что это чудовищная ложь, — я перевожу взгляд на него. — Но моё сердце… или не сердце, а какая-то тёмная, изъеденная червоточина… она иногда сжимается от страха. Внутри всё ещё живёт девочка, которая ночами подслушивала, как родители ссорятся из-за отцовских “командировок”, и давала себе обещание никогда так не жить. И эта девочка шепчет: “А вдруг? А вдруг все мужчины такие? А вдруг и он соврал?”

Говорить это вслух больно и стыдно. Но я должна. Потому что эта червоточина съедает меня изнутри. И пока она имеет надо мной власть, мы не сможем сдвинуться с мертвой точки.

Женя не перебивает. Он слушает, и в его глазах нет осуждения. Есть понимание. Глубокая, взрослая печаль.

— Эту девочку, Карин, не вытравить силой воли за один день, — говорит он тихо. — Её вырастили. Её кормили этой ложью годами. Не ты в этом виновата. Но… мы с тобой теперь отвечаем за то, чтобы ей там, внутри, стало безопасно. Чтобы она наконец-то перестала бояться.

Он прав. Очевидно и жутко прав. Я качаю головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы, но это не слёзы жалости к себе. Это слёзы облегчения от того, что это наконец сказано.

— Мне нужна помощь, Женя. Профессиональная. Я не могу… я не справлюсь с этим в одиночку. Эти паттерны, эта подозрительность. Они как болезнь. Я хочу пойти к психологу и избавиться от этого раз и навсегда. Решить эту проблему в себе.

Я произношу это, и внутри становится чуть легче. Признание своей слабости оказывается не поражением, а первым шагом к силе.

Женя смотрит на меня долгим взглядом, а потом медленно поднимается с кресла. Но он подходит не ко мне, а к окну, стоит ко мне спиной, глядя в темноту.

— Карина, — говорит он, и его голос звучит твёрдо. — Ты не пойдешь к психологу.

Я замираю, удивлённая, даже уколотая его словами. Что он имеет в виду? Неужели он думает, что это стыдно или глупо?

Он оборачивается. Его лицо освещено лишь светом уличного фонаря, падающим из окна.

— Ты не пойдешь к психологу одна. Потому что это не твоя личная проблема. Это проблема нашей семьи. Нашей пары. И если в системе сбой, чинить нужно не одну шестеренку, а смотреть на взаимодействие всех, — он делает шаг ко мне. — Мне всё равно, что там было в твоем детстве. Сейчас твоя реальность — это мы. И если в этой реальности есть боль, страх и недоверие, то разбираться с этим должны мы оба. Потому что я часть этого. Потому что я люблю тебя. И я хочу, чтобы в нашем доме, в нашей постели, в наших разговорах не было места для этой червоточины. Чтобы она осталась там, в прошлом, где ей и место.

Он подходит и садится рядом со мной, но не обнимает. Просто сидит близко, так, чтобы я чувствовала его тепло.

— Поэтому, если ты решила идти к психологу, то мы идём на семейную консультацию. Вместе. Чтобы нам помогли найти наши слабые места, понять, как нам выстроить оборону, чтобы такие атаки больше не пробивали нашу броню. Не только твою. Нашу.

— Ты уверен? Это же… это будет неприятно. Придётся копать глубоко. И в тебе тоже.

— Я уверен, — говорит он без тени сомнения. — Я готов на всё, что угодно, лишь бы вернуть ту лёгкость, что была между нами. Или построить новую, более взрослую, более прочную. Я не боюсь взглянуть правде в глаза. Я боюсь только одного — потерять тебя. И если для того, чтобы не потерять тебя, мне нужно сесть на кушетку рядом с тобой и разбираться в каких-то дурацких установках из детства, которые мешают нам быть счастливыми, я сделаю это. Не задумываясь.

В этот момент что-то окончательно встаёт на свои места. Баррикада между нами, которую так старательно возводили София и мои родители, даёт трещину не потому, что я слепо поверила ему, а потому что мы договорились её разобрать. Вместе. Кирпичик за кирпичиком.

Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони и киваю.

— Хорошо. Вместе. Ищем специалиста. А пока… пока живем по новым правилам. Без слёз на публике. Без оправданий. Только факты и действия.