Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Клоун настаивает, глядя на меня с раздражением, будто я тупица, не способный понять элементарных указаний.

— Куда мне, черт возьми… — вопрос застревает в горле. Он не указывает на дорогу.

Он показывает куда-то вверх, высоко над нашими головами. Я прослеживаю взглядом за его указательным пальцем и фокусируюсь на колесе обозрения. Я был так напуган тем, что остался один, что даже не заметил: единственный островок жизни здесь — это аттракцион.

Кабинки не двигаются, но они подсвечены разноцветными огоньками. В таком мрачном месте это единственная вещь, которая выглядит весело. Настолько весело, что это кажется еще более жутким, чем рваные шатры и несчастные клоуны. Я бегу. Так, как никогда в жизни не бегал.

Я несусь к колесу, выкрикивая по очереди имена своих близких. Всё, что я получаю в ответ — это эхо. Мой собственный голос, наполняющий ночь и это пустынное место, будто издеваясь и насмехаясь надо мной.

Я замедляюсь, только когда замечаю две фигуры, ждущие меня у билетной кассы. Танатос и Цирцея. Справа от них — моя семья. Все они сидят в два ряда на красных плюшевых креслах, потертых и облезлых. Я всматриваюсь в каждое лицо, чтобы убедиться, что все на месте, и у меня перехватывает дыхание.

Очевидно, кое-кого не хватает.

Лиам. Зевс. Хелл. Дионис. Перепроверяю.

Лиам. Зевс. Хелл. Дионис.

Первым делом я ищу поддержки у Хайдеса. И, встретившись с ним взглядом, замечаю еще одну деталь: их руки скованы за спиной наручниками.

— Добро пожаловать! — приветствует меня Танатос, разведя руки в стороны. На нем элегантный пиджак на голое тело. Типичный выбор стиля для этой семейки. — Сегодня ночью весь цирк в нашем распоряжении. Не чувствуешь себя польщенным?

— Где остальные?

Цирцея качает головой. — Мамочка не учила тебя здороваться в ответ? Ах, ну да. Она была слишком занята, придумывая, как бы тебя прихлопнуть.

Я стискиваю зубы.

Танатос выходит вперед, игнорируя наши перепалки. Большим пальцем он указывает куда-то себе за спину. — Черт, Арес, Уран тебе реально зрение запорол. Ты их не видишь?

Я смотрю туда, куда он показывает. Сначала ничего не меняется, и я уже хочу заорать на него, чтобы перестал издеваться. А потом я их вижу.

Лиам, Зевс, Хелл и Дионис находятся у подножия колеса обозрения. Шеренга начинается и заканчивается двумя клоунами.

Волна ярости заставляет мои кости вибрировать. — Зачем вы снова вплели сюда Лиама и Хелл?

Цирцея хихикает. — Ну, за Лиама нам даже немного жаль, но он крайне полезная пешка для нашей игры. А мисс Фокс… что ж, мы тебя предупреждали. Испытания включают в себя тех, кто тебе дорог. Пора завязывать с этим детсадовским спектаклем, где ты делаешь вид, будто тебе на неё плевать.

— Да, но Лиам тут не…

— Возможно, ты и не особо привязан к Лиаму, — соглашается Танатос, — но он — сопутствующий ущерб. Ты любишь Зевса, а Зевс дорожит Лиамом. Раз он втянут в это, полагаю, винить во всем будут твоего брата, а тебя оправдают.

Стоит ему это произнести, как Зевс и Лиам вздрагивают одновременно. Только Зевс поворачивается, чтобы посмотреть на него, а Лиам сидит, опустив голову над террариумом своего геккона.

Они даже геккона сюда притащили? Будто прочитав мои мысли, Танатос издает раздраженный звук.

— Ради всего святого, заберите у него этого геккона и несите сюда!

Двое клоунов хватают клетку и ставят её у ног Танатоса. Это всё какой-то сюрреализм. Мы в гребаном цирке, в Мексике, нас окружают клоуны со стволами. Одно надо признать: у моего деда куда больше изобретательности и фантазии, чем у Кроноса.

Я почти скучаю по Саркофагу. Почти.

Я прочищаю горло. — Итак, это четвертое испытание? Кто его устраивает? Какая мифологическая фигура? Я, кроме вас, никого не вижу.

Танатос улыбается. — Разве не очевидно? Ты её не видишь, Арес, потому что перед тобой больше нет зеркала. Организатор — ты сам.

Я впадаю в ступор. — В смысле? Как я могу организовать своё собственное испытание?

— Потому что оно следует той же схеме, что и твои игры. Помнишь? «Меньшее зло». Пару месяцев назад ты заставил своих кузенов играть в театре, — объясняет Танатос.

Воспоминание бьет наотмашь. Мы только приехали в Йель и хотели немного порисоваться перед кузенами, поэтому я попросил разрешения позвать их на свои игры. Каждый вносил вступительный взнос, а весь куш забирал тот, кто дойдет до конца. Каждый игрок должен был выбирать между двумя неприятными обязательствами и решать, какое из них — меньшее зло.

— Твоя же собственная игра обернулась против тебя. Разве это не поэтично? — давит Дженнифер.

— Дженнифер, было бы по-настоящему поэтично, если бы ты пошла на… — начинаю я.

Хайдес меня перебивает. — Не усугубляй ситуацию. Иначе…

— «Иначе» что? Снова меня поцелуешь, чтобы я заглох, любовь моя?

Слишком поздно я соображаю, что выпалил это вслух при всех. Вся семья одновременно поворачивается к Хайдесу. Даже клоуны, которым платит Уран, переводят взгляд с меня на него с явным недоумением.

— Вы целовались?! — восклицает Зевс.

— Он меня поцеловал! — поправляю я.

— Ты с ним взасос лизался? — вопит Гермес, на мгновение отвлекшись от грядущей трагедии. Он едва сдерживает смех.

— Неожиданно, — комментирует Аполлон со своим вечным сдержанным и рассудительным видом.

Ладно, пожалуй, был не лучший момент вываливать эту историю.

Танатос хлопает в ладоши. — Как бы мне ни хотелось узнать подробности, напомню: нам нужно играть. Так что, если можно, заткните пасти и дайте Аресу сосредоточиться.

Мы с Коэн обмениваемся быстрыми взглядами, прежде чем я фиксирую свой единственный здоровый глаз на Танатосе. Я делаю несколько шагов вперед, и он выставляет руки, указывая мне, где остановиться. Затем он кивает на колесо обозрения — оно светится, но стоит неподвижно.

— Из этих десяти кабинок пять будут расшатаны так, что хватит и пол-оборота, а то и меньше, чтобы они сорвались с креплений и рухнули вниз. Десять метров свободного полета из самой верхней точки.

В подтверждение его слов один из клоунов начинает ковыряться в нижней левой кабинке. Справа висит зеркально расположенная кабина, которая, полагаю, останется целой.

Мне это не нравится. Совсем не нравится, особенно когда первым из группы выводят Хелл.

Появляется очередной клоун, одетый точь-в-точь как остальные, ведя за руку ребенка. У малого копна светлых кудряшек, а к груди он прижимает плюшевого мишку.

— С одной стороны у нас мисс Фокс, а с другой — Пэйтон, очаровательный восьмилетний мальчик, за которым родителям стоило бы присматривать получше, — представляет Танатос.

— Чья жизнь, Арес, ценнее? Кого ты посадишь в исправную кабинку, а кого отправишь в ту, что рухнет? У тебя три минуты на решение. Время пошло.

Справа от меня поднимается хор протестов, но Лиам, Зевс и Хелл тоже не молчат. Возмущение настолько велико, что их слова сливаются в неразличимый гул.

— Ты совсем с катушек съехал? — ору я. — Это восьмилетний ребенок! Невинный ребенок!

Танатос вскидывает руки. — Игру выбрал Уран. Я лишь исполняю приказы и слежу, чтобы всё шло по его плану.

Цирцея поворачивает ко мне телефон, на экране которого на весь дисплей тикает секундомер. Она улыбается. — Что для тебя «меньшее зло», Арес? Пожертвовать восьмилетним ребенком ради спасения девчонки, которая тебе так нравится… или поставить под удар единственную девушку в мире, способную тебя полюбить, чтобы спасти незнакомого мальчишку?

Кто-то выкрикивает моё имя. Наверняка этот душнила Зевс — хочет подстегнуть меня спасти ребенка, потому что это «правильно». Но разве это так работает? Неужели жизнь тех, кто моложе, автоматически стоит больше? Или всё же дороже жизнь тех, кого ты знаешь и к кому привязан?

Если быть до конца честным и не лицемерить, как некоторые, я бы сказал, что жизнь Хелл важнее. Для меня, по крайней мере.

— Ну так что, Арес? Есть в тебе хоть капля любви к кому-то, кого ты хочешь спасти? — подначивает Танатос.