Продана Налгару (ЛП) - Силвер Каллия

У него был переводчик, купленный у Маджарин, чудо органической точности, уже настроенное на нюансы человеческого языка. Он изучит её звуки, её смыслы, её разум.

Будет ли она сопротивляться?

Конечно, будет. В этом и заключалась притягательность.

Будет ли он нежен?

Он не знал. Ответ не имел значения.

Но он будет брать у неё.

Её кровь.

Когда пожелает.

Голограмма снова мигнула, переключаясь на новую запись. Теперь она не спала.

Зарок подался вперёд, внимание обострилось.

Вот. Её глаза. Широко раскрытые и мягкие, странного землистого цвета, пугающе незнакомого. Не красные, как у его вида, а глубокие, насыщенно-карие. Живые. Слишком живые.

Он видел, как в их глубине расцветает паника, как мечется её взгляд, лихорадочно оценивая обстановку. Пришло осознание — медленно разгорающаяся искра неверия, вспыхивающая ужасом.

А затем…

Она закричала.

Её тело выгнулось в оковах в отчаянной, тщетной борьбе. Она билась, и её голос — сорванный, первобытный вопль ярости и страха — эхом разносился по стерильной камере.

Она не жертва, — подумал он, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на восхищение. — Она совсем не кроткая.

Заворожённый, он наблюдал, как её дух рвётся из пут.

А потом вошли Немок.

Гладкие, безликие тени, вплывающие в кадр с тревожной грацией. Один из них достал иглу, сверкнувшую металлом в стерильном свете: подавитель, острый и клинический. Он прижал кончик к её бедру. Она дёрнулась, вскрикнула — сдавленный звук протеста, — а затем затихла, когда наркотик подействовал.

Свет в её глазах померк, угасая в пустой неподвижности.

И внутри у него что-то с треском надломилось.

Поднялась внезапная и жгучая, неожиданная волна ярости.

Не та контролируемая ярость, которой он управлял на поле боя, не расчётливое насилие войны. Нет. Это было личное, нутряное. Дикий, рычащий зверь, скребущийся под кожей, требующий свободы.

Как они посмели тронуть её?

Как посмели пронзить то, что принадлежит ему?

Зарок молча встал — движение было плавным и лёгким. Он пересёк комнату, тени сгущались вокруг него. Одно касание ладони активировало панель связи.

Мгновение спустя появилась размытая проекция капитана Лаггарела, Дуккара-работорговца, закутанного в мерцающую упряжь, обозначающую статус — свидетельство его богатства и влияния. Его глаза расширились, тень беспокойства пробежала по рептильим чертам при виде Зарока.

— Военачальник, — быстро произнёс Дуккар, почтительно склонив голову. — Она в пути, как и требовалось.

— Ей нельзя причинять вред, — произнёс Зарок низким голосом, и каждое слово было осколком льда. — Обеспечьте ей комфорт. Еду. Тепло. Освободите её от оков и проследите, чтобы она была одета.

Лаггарел моргнул, выражение беспокойства сменилось замешательством.

— Разумеется, милорд.

— Если на её теле будет хоть один синяк, — продолжил Зарок голосом, теперь отточенным до остроты бритвы, где каждое слово было точным и смертельным ударом, — если она скажет мне, что с ней плохо обращались, если она прибудет испуганной или дрожащей…

Он наклонился ближе к экрану; его присутствие заполнило пространство, мощь стала почти осязаемой. Его багровые глаза вспыхнули, излучая холодный, смертоносный свет.

— …Я перебью всех вас до единого.

Канал затих, лицо Дуккара застыло в маске ужаса.

Зарок стоял неподвижно, пока эхо его слов всё ещё звенело в комнате — обещание и угроза.

Теперь она была не просто диковинкой, не просто вызовом, который нужно преодолеть.

Она была его.

И да помогут боги глупцу, который об этом забудет.

Глава 5

Сесилия медленно приходила в себя; границы сознания размывались, перетекая в реальность, — тягучее возвращение из небытия.

Мир собирался заново по осколкам: сперва ощущения, потом осознание. Тепло, ласкающее щеку, мягкая, податливая поверхность под телом, шёпот ткани на коже. Воздух, который больше не обжигал лёгкие.

Её веки дрогнули и приоткрылись.

Она лежала на широкой низкой кровати; матрас был словно облако — такой мягкости она никогда прежде не знала. Одеяло цвета глубоких сумерек, наброшенное сверху, ощущалось на коже плюшевым и тёплым.

Теперь она была одета, облачена в чужеродные одежды: просторное одеяние из мягкого материала, напоминающего матовый шёлк, — глубокий зелёный цвет, пронизанный нитями мерцающего серебра. У изножья кровати стояли тапочки, простые и мягкие.

Что, чёрт возьми, происходит?

Она медленно приподнялась, чувствуя дурноту и ломоту во всём теле; конечности одеревенели, словно она лежала неподвижно целую вечность. Комната изменилась. Всё та же бесшовная металлическая отделка, но теперь здесь было теплее. Свет приглушили до мягкого янтарного сияния, отбрасывающего длинные, нежные тени. В воздухе витал слабый травяной аромат, чистый и успокаивающий.

Она моргнула. На мимолётное, опасное мгновение всё это показалось почти… уютным.

А затем воспоминания обрушились на неё, холодные и жестокие, разбивая иллюзию покоя.

Оковы. Безликие фигуры. Укол иглы.

Она по-прежнему оставалась в плену.

Обстановка могла измениться, но реальность оставалась острым комом в горле. Пусть стены стали теплее, а постель мягче, она всё равно была заперта в коробке. Всё так же украдена. Всё так же узница.

Сердце заколотилось — глухие, тяжёлые удары в груди. Она прижала к нему руку, отчаянно пытаясь вернуть контроль.

Что это? К чему смена декораций?

Она не могла разгадать их мотивы. Её перевезли? Это какой-то извращённый эксперимент? Наблюдают ли они за ней сейчас, изучая каждое движение?

Взгляд метнулся по углам комнаты в поисках следов слежки. Никаких камер, никаких предательских стыков в металле. Лишь гладкие, безмолвные стены. Словно её заживо погребли в роскошном мавзолее.

Она коснулась горла, затем бедра. Всё цело. Новых синяков нет. Но в бедре затаилась фантомная боль, призрачное эхо успокоительного.

Она понятия не имела, сколько пробыла без сознания. Часы? Дни?

Желудок заурчал, громко и требовательно — первобытный протест. Словно призванный этим звуком, в одной из стен бесшумно открылся люк.

Она отпрянула, вздрогнув. Раздалось слабое шипение выходящего воздуха, а следом — волна аромата.

Сладкий. Тёплый. Невероятно утешающий. Достаточно знакомый, чтобы рот наполнился слюной. Кленовый сироп? Или что-то пугающе похожее.

Из стены выдвинулась небольшая платформа с подносом из чистого металла. В неглубокой миске лежала белая субстанция, похожая на кашу, от которой в янтарном свете поднимался лёгкий пар. Рядом, на блюдце поменьше, лежали ломтики бледного неопознанного фрукта. В сияющей нержавеющей кружке была прозрачная жидкость.

В горле пересохло. Тело молило о подкреплении.

Но она застыла, не двигаясь.

Она смотрела на поднос так, словно это была ядовитая змея, готовая к броску.

Отрава? Наркотики? От них можно ожидать чего угодно.

А даже если нет, то что? Просто принять их подношение? Поесть, как послушное лабораторное животное, которое успокаивают наградой после опытов?

Руки на коленях сжались в кулаки, скомкав мягкую ткань робы. Кровать была тёплой, комната — уютной, и каждая деталь этой расчётливой доброты приводила её в бешенство.

Да пошли они.

Она не питомец, которого кормят после того, как в него тыкали иглами и препарировали. Она не игрушка, которую можно одеть, усыпить, а затем вознаградить тщательно подобранной едой.

Слёзы защипали уголки глаз, но она яростно сморгнула их. Она не будет плакать. Не сейчас. Не время.

Из всех людей на Земле, почему именно она?

Она никогда намеренно не причиняла никому вреда. Никогда не нарушала закон. Она посвятила всю взрослую жизнь помощи другим, сражаясь за справедливость в залах суда, наполненных горем. Она работала на износ ради клиентов, которые никогда не смогли бы по-настоящему отплатить ей. Она пыталась каждой фиброй души поступать правильно.