Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Я покусываю губу. — Черт, звучит вообще не весело. Скорее, довольно отстойно.

Хейвен открывает рот и, пытаясь показать, как я ее достал, случайно выдает, что ей весело. — Ну, это не у всех одинаково, ладно. Это не симптомы гриппа…

Я тычу в нее пальцем. — Вот! Идеальное сравнение. Чувства к кому-то — это как болезнь.

Хайдес хватает меня за шею и дергает мою голову назад. — Хватит вертеться, ты можешь посидеть спокойно пять минут? Или мне тебя связать?

Я улыбаюсь. — Обычно этот вопрос я задаю девушкам.

Никто не комментирует. Хайдес возвращается к работе парикмахера, а Хейвен продолжает свои лекции о любви, время от времени помогая своему парню. — Арес, пойми, мы не хотим лезть не в свое дело…

— Еще как хотите, — перебиваю я.

— Нет, — возражает она.

— Да, — не унимаюсь я.

— Да, немного есть, любовь моя, придется признать, — встревает Хайдес, который уже мешает второй цвет для блонда.

Хейвен громко фыркает, возмущенная таким предательством со стороны своей большой любви. — Ладно, любопытство — это нормально. Но мой интерес к тебе искренний. Ты все держишь в себе, Арес. Никогда ни с кем не говоришь о чувствах. Если будешь копить эмоции и не выпускать их, в итоге свихнешься.

— Обычно я выпускаю их через яйца. С помощью секса.

Две пары глаз смотрят на меня с осуждением. Ладно, я достаточно взрослый, чтобы признать: возможно, эту фразу стоило оставить при себе. Провожу рукой по лбу, просто чтобы потянуть время.

— Ребята, должен признать, меня даже немного трогает ваш интерес к моему психическому здоровью, правда. Особенно после того, как я влез в ваши отношения, постоянно провоцировал Хайдеса и подкатывал к его девушке. Однажды утром я даже подглядывал в ванную, когда она выходила из душа, — сообщаю я ему.

Хайдес замирает, и от взгляда, который он в меня мечет, мне хочется снова стать сперматозоидом и отменить свое существование.

Я выдавливаю улыбку. — Шучу. Хейвен всегда запиралась. Всегда. Я знаю, потому что каждое утро дергал ручку.

— Арес, Господи! — восклицает Хайдес.

Я хотел бы объяснить им, что делаю это не специально. Если человек прекращает разговор, потому что я сказал что-то социально неприемлемое или грубое, это все равно лучше, чем если он замолчит, потому что ему не интересно то, что я говорю. Если бы я реально открылся и высказал все, что у меня в голове, уверен, меня слушали бы от силы пару минут.

Возвращаюсь в реальность. Хейвен смотрит на меня своими огромными разноцветными глазами и ждет, что я что-то скажу. Ей я должен доверять, и отчасти так и есть. Но меня вечно что-то стопорит.

А если и она потеряет интерес к моей болтовне? Это будет куда больнее. Слишком, слишком больно. Потому что она мне дорога. Боже, как же дорога мне эта девчонка.

Все считают меня мудаком. Что ж, они правы.

Но я очень чувствительный мудак.

— Оставлю вас одних. Может, это я причина, почему ты не можешь… — Хайдес уже идет к двери.

Сначала я ликую, рад, что он сваливает, потом жалею. Кусаю щеку изнутри, чтобы промолчать и дать ему уйти, но не выходит.

— Нет, дело не в тебе. Не уходи.

Я не смотрю ни на кого из них, пялюсь на свою ногу, которая дергается в нервном тике.

— Я боюсь, что людям плевать на то, что я хочу сказать, — бормочу я с трудом. В горле будто огромный ком, который никак не проглотить. — Я не говорю о чувствах, потому что боюсь, что меня перебьют. Посчитают скучным. Тупым. Банальным. Бесполезным. Пустой тратой времени. Тем, чем я был для своей биологической матери. — У меня вырывается грустный смешок. — Пустой тратой времени, которую стоило утопить в море.

Слишком поздно вспоминаю, что рассказывал об этом только Коэн. Малакай застыл на месте, и боль в его глазах заставляет меня тешить себя иллюзией, что, может быть, однажды мы станем друзьями.

Хейвен опускается передо мной на колени, опираясь на мои ноги. Когда наши пальцы переплетаются, я удивляюсь, потому что это я первым потянулся к ней, а не она.

— Если ты захочешь, я выслушаю каждое слово, которое слетит с твоих губ, — обещает она шепотом.

— И, если захочешь, — добавляет Хайдес, — мы можем помочь тебе с отношениями.

Сказал тот, кто при знакомстве с девушкой сунул ей в руку свой огрызок яблока. Я издаю саркастический смешок.

Он щурит глаза, совсем не разделяя моего веселья. — Тебя что-то забавляет в моем предложении?

— Научишь делать бумажные цветочки? Или каким-нибудь милым прозвищам на греческом? Как тебе гликопатата му?

Хайдес фыркает.

Хейвен хмурит лоб. — Что это значит?

— «Моя сладкая картофелина», — перевожу я.

Вместо того чтобы оскорбить меня, как я ожидал, Хайдес обнимает Коэн за талию и прижимает к себе, демонстрируя как трофей. От того, как он на нее смотрит, меня мутит. Его глаза почти светятся.

— Можешь сколько угодно строить из себя саркастичного мудака и сомневаться в моих способностях, но ее-то я завоевал. Может, тебе стоит засунуть иронию куда подальше и признать, что иногда другие могут тебе помочь.

Обдумываю его слова и сцену перед собой. Вообще-то, если такой, как он, смог заполучить такую, как Хейвен Коэн, он явно что-то шарит в том, как завоевать женщину.

Но я не хочу их помощи. Я хочу помощи Хелл. Потому что… потому что она знает Харрикейн и может дать советы поточнее, да.

— Вы, часом, не на мне тренируетесь перед тем, как завести ребенка? Я ваш пробный младенец?

— Арес, новорожденный, который ходит под себя, и то доставлял бы меньше хлопот, чем ты, — ворчит Хайдес. — Ты, скорее, тренировка в Аду.

Мне нравится это сравнение. Да.

Миске с меня снимают осветлитель, мне вспоминается разговор, который состоялся всего пару дней назад.

— Почему вы хотите мне помочь? Вы же говорили держаться подальше даже от Хелл, чтобы не впутывать никого в игры Урана и Геи. Что изменилось?

Они быстро переглядываются, решая, кто ответит. Очередь Хейвен.

— Даже держась в стороне, она все равно вляпалась в семейные разборки — как мы надеемся, в первый и последний раз. Твоя жизнь сейчас сложная, и мы не знаем, какие игры тебя ждут. Но это не должно мешать тебе быть счастливым и строить человеческие отношения.

— Если ты найдешь человека, способного заставить тебя перестать быть дегустатором вагин, лишенным чувств и романтики, то она станет частью семьи, — продолжает Хайдес, — и мы будем ее защищать.

Я почти растроган. И говорю это без тени иронии.

— Будь то Хелл, Харрикейн или любая другая бедолага, которую, надеюсь, ты не станешь называть «моя сладкая картофелина», — заключает Хайдес.

Глава 8

ЧЛЕН

Среди олимпийских богов Арес был самым устрашающим, порой отвергаемым даже собственными собратьями и оттесненным на обочину. Такой подход, казалось, отражал неприязнь греков к жестокой и хаотичной войне в пользу стратегического подхода, олицетворяемого Афиной.

Арес

Пока я иду по коридорам Йеля, на меня смотрят все.

В этом университете нет ни одного студента, который не пялился бы на меня. Обычно это происходит потому, что я объективно красивый парень, но сейчас, думаю, львиная доля внимания достается моей новой прическе. Половина головы черная, половина — розовая.

Неприятно признавать, но Хайдес проделал отличную работу.

Гермес и Лиам были в восторге от моего нового образа. Вот их одобрение как раз заставило меня на секунду усомниться в правильности решения, но потом я решил забить.

С блокнотом под мышкой и карандашом HB за ухом я выхожу из здания и сворачиваю на короткий путь, который мне показал один парень пару дней назад. Если свернуть налево, прямо перед футбольным полем, до бассейна можно добраться быстрее. И, что важнее, можно войти через боковую дверь, не привлекая внимания.