Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р.

Генерал выглядит уязвленным, делая медленный шаг ко мне и примирительно разводя руки в стороны. Он не задает вопросов, не требует ответов. Он просто проводит ладонью вверх по задней стороне моей руки и наклоняется, чтобы прижаться губами к моему виску, спрашивая:

— Ты готова идти внутрь, миажна?

Я была слишком поглощена сестрами, чтобы заметить предвещающие беду дождевые тучи, идущие с востока. Небо быстро темнеет, и военный стол генерала уже убирают с лужайки. Военная компания, которую он держал при себе, расходится в ранних сумерках вечера.

Я киваю.

— Я хотела бы увидеть Ари.

Это простая просьба, хотя я не совсем понимаю, зачем спрашиваю. Теперь, когда генерал принял меня так полно, мне почти не нужна эта женщина. Если я буду стараться держать ее близко, вполне вероятно, что она лишь усложнит всё еще больше.

Я говорю себе, что лучше оставаться у нее на хорошем счету, даже если она мне больше не нужна. Даже если я не пробуду здесь достаточно долго, чтобы разгладить складки на ткани того, чем мы стали друг для друга. Не то чтобы я вообще была уверена, что это такое.

Генерал ведет меня по коридорам к комнате Ари; потоки весеннего ливня скрывают каждое большое окно, мимо которого мы проходим. Он стучит костяшками пальцев по массивной деревянной двери, удивляя меня тем, что прислоняется к стене напротив.

— Я подожду тебя здесь, — говорит он.

Когда она открывает дверь, встречая меня без привычной улыбки на лице, я понимаю, что предпочла бы, чтобы он не оставлял меня наедине с этой женщиной.

Она одаривает генерала вымученной улыбкой из своей комнаты.

— Есть новости о Ватруках?

Он качает головой.

— Нет, но мы подозреваем, что Арда должен быть среди них.

Она понимающе кивает, тяжело вздыхая. Она выглядит усталой. И это не просто усталость от долгих ночей без сна. В ее глазах читается смертельное изнеможение от событий, неподвластных ее контролю.

За свою жизнь я видела такое же выражение на бесчисленных лицах ла'тари. На крестьянах, решивших вверить свои жизни королю и попытаться совершить долгий путь к крепости. Даже делая этот выбор, некоторые знали, что не доживут до места назначения.

Широким взмахом руки она приглашает меня войти. Причина такой тяжелой усталости открывается мне в тот момент, когда я вижу Кишека, спящего в ее постели. Его глаза глубоко запали, болезненная синева залегла под длинными ресницами, покоящимися на щеках. Его дыхание глубокое и ровное. Единственный признак того, что мужчине, возможно, лучше, чем он выглядит.

— С ним всё будет в порядке, — заверяет меня Ари, и я сбрасываю часть напряжения, скрутившего мышцы плеч.

— Я думала, Каден исцелил его? — спрашиваю я с тревогой.

Она с сожалением качает головой.

— Кишек почти истощил свой дар сверх меры, а Каден не может исцелить это. Целители сделали то немногое, что могли.

Я никогда не спрашивала об их дарах. Никогда не ходила вокруг да около своего любопытства в наших многочисленных разговорах. Я почти ничего не знаю об их мире в том, что касается их силы, и хватаюсь за крошечную ниточку знаний.

Я следую за ней, когда она проходит вглубь комнаты. Она обставлена очень похоже на ее коттедж. Стулья, вырезанные из узловатых корней, стоят перед камином. Ковры, сотканные так, чтобы имитировать моховой ковер лесного пола, устилают пространство между мебелью. Детальный портрет двух роскошно одетых фейнов висит на стене между двумя большими окнами, под ним — маленький столик с резными фигурками существ.

— Мои родители, — говорит она. — День, когда они праздновали создание союза своей пары.

Я киваю и вежливо улыбаюсь, словно это не первый раз в моей жизни, когда я слышу о союзе пары. Меня учили, что фейны выбирают себе пару, но на этом мои знания по этой теме заканчиваются. Пока мой разум продолжает просеивать ложь от правды в историях, на которых я выросла, Ари протягивает руку, предлагая мне удобное место на мягкой подушке из зеленого бархата у потрескивающего огня.

— Ты хорошо это скрываешь, — говорит она, садясь напротив меня и глядя в окно.

— Что? — спрашиваю я.

— Свое любопытство, — отвечает она.

Когда я молчу, уголок ее губ приподнимается в улыбке, и она говорит:

— Признаюсь, когда ты так расспрашивала о феа, я ожидала, что ты будешь более открыта для всех возможностей за пределами того, чему тебя учили Ла'тари.

— Думаешь, я узколобая? — я почти фыркаю, даже пока мой разум спотыкается обо все то, что я узнала и пыталась отвергнуть с тех пор, как высадилась на этих берегах.

— Я уверена, должна быть причина, по которой ты продолжаешь отрицать любую истину, что открывается перед тобой. И хотя ты кажешься довольной жизнью в неведении, это имеет свою цену, — говорит Ари; ее глаза тускнеют, когда останавливаются на фигуре ее пары. Вся защита, выстраиваемая внутри меня, рушится, когда я следую за ее взглядом.

Это не тот разговор, который я ожидала с ней вести. Я подумываю извиниться и уйти, разорвав то хрупкое подобие дружбы, что все еще остается между нами. Но мои ноги не двигаются к двери, когда я приказываю себе оставить ее наедине с ее горем. Словно тело мне неподвластно, я обнаруживаю, что вместо этого стою перед ней на коленях, сжимая ее руку в своих.

— Ты сказала, что не винишь меня в этом, — слова срываются с моих губ чуть громче шепота.

Та малая надежда, что была у меня на искренность ее заявления, исчезает, когда она отвечает:

— Может быть, я тоже лгу сама себе.

Тонкая нить, связывающая нас друг с другом, начинает ускользать, грозя разрушить всё, что осталось. Я могу быть не согласна с ней — что я вообще могла знать такого, что изменило бы это?

— Что я могу сделать? — все мое существо протестует против этого вопроса, даже когда я его задаю. Он слишком открытый, он предлагает слишком много. Какую цену потребует с меня эта женщина?

Но я не могу придумать другого способа исправить это, поэтому умоляю:

— Скажи мне.

Она не колеблется с ответом, не останавливается, чтобы подумать или взвесить то, что может сказать. Она наклоняется вперед в кресле с вызовом в глазах, и ее рука сжимается, как тиски, вокруг моей.

— Спрашивай, — говорит она просто. — Какие тайны фейнов, А'кори, Терра ты хочешь знать?

Никаких. Все.

Что может сказать мне эта женщина, не разбив последние маленькие стекла, оставшиеся от моей жизни? Что она может сказать такого, что не перепишет историю моего мира и всего, что я знаю?

— А что бы ты хотела, чтобы я знала? — уклоняюсь я, совершенно не уверенная, что хочу услышать ее ответ.

Ари шумно выдыхает. Я задала честный вопрос, просто не тот, которого она хотела. Я даже не уверена, что это за вопрос, но уверена, что ответ будет стоить мне дороже, чем я могу себе позволить.

Я напоминаю себе о весе ее предложения, обо всех их тщательно охраняемых секретах. Сколько Дракай расстались с жизнью в поисках информации, которой она так жаждет поделиться со мной?

Ее брови сдвигаются, напоминая хмурый взгляд генерала, когда она отвечает:

— Всё, Шивария. Я бы хотела, чтобы ты знала всё.

Ее взгляд метнулся к двери, и я сразу понимаю ее. Зейвиан предлагал почти то же самое. Все, что я узнала с момента прибытия, было по моей просьбе. В коттедже они отвечали на каждый мой вопрос о феа. Медиа с радостью просветила меня о Ватруках, когда я спросила.

Может быть, это чистая наивность, но я не думаю, что они будут насильно разрушать мой мир. Это такая простая просьба, которую они продолжают повторять. «Спроси».

Я уже искала ответы у Филиаса и сестер. Почему так невозможно задать те же вопросы им? Я говорю себе, что это потому, что есть слишком много лжи, которую мне еще предстоит распутать. Но в глубине души я знаю: меня останавливает угроза, которую их правда представляет для моей реальности.

Даже после всего, что они мне рассказали, что я на самом деле знаю? Феа — единственные истинно невинные в этой войне, и Ватруки охотятся на них при содействии Дракай.