Прерыватель. Дилогия (СИ) - Загуляев Алексей Николаевич

— Я пришла, — сказала Марина, когда мы подошли к её дому.

На улице уже никого не было. Единственный фонарь возле почты таинственно желтел вдалеке, цедя свет сквозь листву развесистой ивы.

— Можно, я оставлю себе твой свитер? На память.

— Конечно, — сказал я.

Марина высвободила свою руку и хотела было уже пойти. Но вдруг остановилась, развернулась и поцеловала меня в губы.

— Не говори ничего, — пылко прошептала она. — Не надо. Пока, — открыла калитку и растаяла в темноте.

Глава седьмая

До своего поступления в институт мне удалось побывать в Подковах только ещё один раз, в восемьдесят пятом. Мама, хотя и не говорила этого вслух, обижалась на то, что я совсем не навещаю могилу отца. Я оправдывался отсутствием свободного времени из-за насыщенной учёбы. Она тяжело вздыхала и уезжала вместе с тётей Людой без меня. Истинная причина моих отказов крылась, конечно, в другом — в том, что никакого отца не было под слоем бетона на деревенском погосте. Впрочем, времени у меня на что-то другое, кроме учёбы, и правда не оставалось. Моя кратковременная память, где помещались школьные знания юноши Лазова, представляла из себя решето. Что-то я мог ещё вытащить оттуда, но большинство формул, уравнений и особенно логарифмов напрочь испарились в небытие. Я отлично знал историю, литературу, географию и биологию, но с цифрами происходила какая-то ерунда. Приходилось заново переучивать всё то, что требовалось для школьной программы. В голове оставались только факты, физически или душевно прошедшие через человеческие переживания. Например, я помнил все наши детские разговоры с друзьями; помнил, как впервые познакомился с Леной, когда она ещё первоклашкой появилась в моей школе — даже форму и цвет банта её видел, как на экране. Но вот спроси меня, что такое преобразование тригонометрических выражений — и я сразу впаду в ступор. Из памяти взрослого Алексея Константиновича тоже исчезли кое-какие детали — номера законов и статей, многие процессуальные закорючки и правила оформления протоколов. В тысяча девятьсот восемьдесят пятом бо́льшей части из этого пока что не существовало, но всё равно это доставляло мне много неприятных волнений. Зато я помнил зачем-то имена и фамилии всех чёрных копателей, которые когда-то должны будут поколотить пастуха Валерку. Ну вот зачем они были нужны мне в семнадцать лет?

В общем, пришлось нанять репетитора. В тот период с деньгами у нас с мамой стало получше — несмотря на начавшуюся перестройку, вдовам с детьми, утратившим своих мужей в результате несчастного случая на работе, выделили кое-какую компенсацию. Репетитор, вместо того, чтобы готовить меня к вступительным экзаменам на юридический (эту легенду я придумал для мамы), подтягивал обалдуя по второстепенным предметам. На решение всех этих непредвиденных сложностей ушло два долгих года. И чем дальше я отодвигался по времени от июня восемьдесят третьего, тем всё более обретал черты и содержание лейтенанта, либо вытесняя из сознания юного Лазова, либо видоизменяя и вставляя его в своё новое естество. Наивная надежда на то, что эти две половинки соединятся механически, так и не оправдалась.

Мой второй приезд в Подковы в июле восемьдесят пятого ничем меня не порадовал. Я надеялся повстречать Марину, но её в деревне не оказалось. Она, как и планировала, уехала после восьмого класса в областной центр, где поступила в торговый техникум. В тот год вместо каникул она осталась на подработку, а в Подковах обещала матери появиться только в конце августа. С одной стороны, я за неё порадовался, а с другой — снова почувствовал холодное одиночество, к которому, как оказалось, я до сих пор не сумел привыкнуть.

Игорь тоже смог осуществить свою мечту — поступил на океанолога. До его отъезда мы хоть и наладили более-менее нормальные отношения, но такими, как в детстве, они уже не остались. Он пытался выглядеть ещё взрослее, чем раньше. Почти никогда не шутил и предпочитал высказываться прямо и без сантиментов.

После того, как Лена осталась одна в Перволучинске, мы с нею старались избегать встреч, чтобы не искушать ни самих себя, ни друг друга. Мои чувства к ней, как бы я этого ни хотел, до конца всё-таки не остыли. Да и в ней я замечал пусть и редкие, но явные вспышки неконтролируемой ко мне симпатии. Мы жили, словно порох и спичка, и потому нам следовало держаться друг от друга на расстоянии.

Маму мою окончательно отпустила болезнь. Пожалуй, именно это стало единственным благодатным фоном, на котором ткалось полотно моей новой жизни все последующие годы. Диета больше не требовалась, но мы успели настолько к ней пристраститься, что по-прежнему избегали вредных и жирных продуктов.

Одним словом, до самого окончания института в жизни моей не произошло ничего знаменательного, чтобы вспоминать сейчас и переписывать события на бумагу. Я просто следовал наставлениям, полученным от Ильи — учился и молчал.

В девяносто втором после недолгой юридической практики в частной адвокатской конторе я всё-таки перевёлся в родной Перволучинск, и в звании лейтенанта был приставлен в качестве помощника следователя к Анатолию Борисовичу Миронову. Правда, не к тому, с которым мы вели «дело о японских часах», а к настоящему. Настоящий Миронов не помышлял избавляться от своей привычки пить по поводу и без повода, однако знакомо продолжал сыпать афоризмами, тяжело дышать и сопеть, раздражая наших общих коллег. Я уже и забыл какой он, настоящий Миронов. В первые дни я всё пытался намекать ему на наше знакомство в прошлом, но быстро понял, что Илья, который обещал рано или поздно меня найти, покажется не в этом обличье.

Была ещё одна новость, о которой стоит упомянуть — Лена, уехавшая сразу после окончания школы к Игорю на Дальний Восток, закончив там ВУЗ, вышла за него замуж. Сам Игорь раз в полгода присылал мне открытки, поздравлял с Днём рождения и с Новым годом и всякий раз передавал от неё солёный морской привет.

С Мироновым жить стало веселей. Следователем он был от бога, а излишне выпитое никогда не мешало ему рассуждать здраво и при этом всякий раз под непривычным углом. Все его хитрости и уловки я, в отличие от логарифмов, хорошо помнил. Но приходилось делать удивлённый вид, когда Борисыч ставил жирную точку в очередном бесперспективном, как всеми считалось, деле. В своём новом статусе (Лазов + Лазов) я тоже ему понравился. Даже, как мне показалось, чуть больше, чем в прошлой жизни.

Дни в роли помощника пролетели для меня незаметно. По заранее прописанному сценарию в Подковы потребовался участковый. Коллеги, разумеется, предпочли не услышать намёков начальника отдела, Спиридонова, на то, что было бы неплохо выдвинуть добровольца. Именно этого я и ждал. Узнав о моём внезапном решении, сослуживцы покрутили у виска пальцем, но поблагодарили судьбу за то, что сам собою нашёлся в отделении дурачок. По-настоящему сожалел о моём отъезде только Миронов. Но он понимал, что толкнуло меня на этот поступок — дело о гибели моего отца в песчаном карьере. В этот раз, само собой, такой задачи передо мной не стояло, но Борисыча разубеждать я не стал — формально, если без квантовой запутанности, он расценил мой мотив верно.

Я старался делать всё в точности так, как делал это в другом прошлом. Боялся что-либо нарушить в той логике, которая должна была привести меня в Подковы. Я ведь и так многое сумел поменять — живы остались моя мама и Игорь, Лена стала женой моего друга, Марина смогла вырваться из деревни. А что если это послужит причиной таких событий, которые не позволят мне оказаться в нужный момент в Подковах? Но относительно моего будущего посвящения в прерыватели всё шло пока, слава богу, без отклонений.

Перед самой командировкой я ещё сделал кое-что не так, как требовал мой шаблон — проявил показавшееся поначалу незначительным любопытство там, где этого не должно было случиться. За день до моего отъезда на столе у Миронова появилась одна не толстая папка с не совсем типичным для нас делом — из колонии сбежал заключённый, ориентировку на которого разослали во все отделы. Особо опасным он не значился, но начальником допустившей такой прокол колонии оказался родственник довольно важного человека, и это дело потребовалось быстренько, пока не нагрянула на зону комиссия, закрыть, вернув пропажу на место. Но искать иголку в стоге сена — занятие неперспективное. Спиридонов зачем-то решил выпендриться перед областными шишками на одной из банных вечеринок и сказал, что у него имеется человек, который в два счёта разыщет этого беглеца. Спиридонов имел в виду, конечно, Миронова. Вот таким образом эта папка и оказалась на столе у Анатолия Борисовича. Сам он давно мечтал о пенсии, а в отделе держался только из-за меня, ибо я был единственным, кто относился к нему с искренним уважением. Если бы Илья не вселился в капитана, он, наверное, осуществил бы свою мечту и сразу после моего отъезда послал бы всё к чёрту, вместе с делом о беглеце. Однако, как я сейчас понимаю, Илья присутствовал в Борисыче ровно с того вечера, когда мы сидели у него в кабинете и он в одиночку опрокидывал одну за другой стопки, напутствуя меня для нелёгкой службы в деревне. О деле сбежавшего зэка он тогда даже не заикался. Да и мне не было никакого дела до тощей папки, небрежно брошенной на середину стола — и сами предстоящие перемены меня напрягали, и то, что мы сильно поругались с Леной.