Прорыв выживших (СИ) - Махров Алексей

— Ich bitte um den Gefechtsstand des Regiments und das Kriegstagebuch zur Überprüfung. — произнес он на безупречном немецком, и все в комнате невольно замерли. — Die Meldungen über denTreibstoffverbrauch der letztenWoche sindmir unverständlich. Wo ist der Quartiermeister?

Он требовал предъявить оперативный журнал полка для проверки, возмущался непонятными отчетами о расходе горючего и требовал к себе интенданта. Затем Пасько перевел взгляд на меня, давая понять, что очередь за мной.

Я встал с табуретки и сказал чуть снисходительным тоном, каким говорят адъютанты важных чинов, что у полковника нет времени на формальности, и инспекция должна быть завершена к вечеру:

— Der Oberst hat keine Zeit für solche Formalitäten. Die Inspektion muss bis zum Abend abgeschlossen sein.

Попель и Васильев смотрели на нас с нескрываемым удивлением, а прадед с гордостью кивнул.

— Ну, вы, блин, даете… — наконец выдохнул бригкомиссар. — Мне аж страшно стало. Ладно, с лицедейством, похоже, проблем не будет.

Петр Дмитриевич снова посмотрел на меня. В его взгляде была целая буря чувств — отеческая тревога, гордость, и суровая решимость. Он видел перед собой не шестнадцатилетнего сына, а бойца, от чьих действий теперь зависели судьбы многих людей.

— План рискованный, — тихо произнес полковник. — Но другого выхода у нас нет. Мы не можем сидеть и ждать, когда на нас обрушится три дивизии. План разведки утверждаю. Вопросы есть?

Он обвел взглядом всех присутствующих, но возражений не последовало.

— Приказ группе прикрытия — обеспечить максимальную поддержку разведгруппе. Если что–то пойдет не так, вытаскивать их любой ценой. Понятно?

— Так точно, товарищ полковник! — хором ответили Валуев и Ерке.

— Свободны! — закончил Глейман. Он снова взял карандаш и наклонился к карте, но я видел, как его дрожит его рука с зажатой папиросой.

Мы вышли из комнаты на крыльцо.

— Выдвижение — завтра в шесть ноль–ноль, сразу после рассвета, — Сказал Ерке. — Идите, готовьтесь. Проверьте униформу, документы, автомобиль. Я пришлю к вам Артамонова, поднатаскайте его — условные сигналы и прочее. Завтра нам понадобятся не только хитрость, но и удача.

Я почувствовал, что мы сделали первый шаг к пропасти. Завтра нам предстояло прыгнуть в нее вниз головой.

Глава 14

Глава 14

15 сентября 1941 года

День шестой, полдень

Рассвет мы встретили уже в дороге. Ночь прошла в тщательных приготовлениях: я, Игнат и Виктор десять раз перепроверили немецкую униформу, досконально вызубрили легенды, договорились об условных знаках и фразах. Хуршед и Валуев проверили каждый винтик в трофейном «Хорьхе–901». Немного поспали — три часа от силы, прямо в одежде, чтобы слегка примялась и села по фигуре. Перед самым выездом к нам в хату пришел прадед — он ничего не стал говорить, просто обнял меня и пару минут не отпускал. Когда мы завели двигатели, Петр Дмитриевич стоял у калитки, курил, и его лицо в предрассветной мгле было похоже на высеченное из серого камня изваяние. Он не стал махать рукой на прощание — просто смотрел, как мы уезжаем. И в его взгляде было всё: и страх, и гордость, и суровая решимость. Я ободряюще кивнул ему, стараясь выглядеть уверенно, и забрался в «Хорьх».

Полдень наш маленький кортеж встретил на пыльной степной дороге. Впереди, как авангард, шел «Блитц» с Ерке и пятеркой вооруженных до зубов бойцов — у них было три пулемета «МГ–34» и два «ДП–27».

За грузовиком двигался темно–серый «Хорьх–901». Я сидел на пассажирском сиденье рядом с Артамоновым, который, сжав руль, вел машину с предельной концентрацией внимания. На заднем сиденье восседал Игнат Михайлович в форме оберста. Он был великолепен — его осанка, холодный, начальственный взгляд, идеально подстриженные седые усы внушали неосознанное уважение. Пасько так вошел в роль, что от него буквально веяло непоколебимым снобизмом кадрового офицера, начавшего службу еще при кайзере.

Замыкал колонну наш верный, видавший виды «Ситроен» с Валуевым и Хуршедом.

Степь, освещенная косыми лучами утреннего солнца, была прекрасна и ужасна одновременно — война прошлась по этим местам безжалостным катком. Воздух, еще прохладный, пах полынью и дымом пожарищ. Изредка попадались обугленные остовы немецких грузовиков, да закопченные до черноты печи, торчащие, как надгробия на месте сгоревших деревенек.

Около двух часов пополудни мы въехали в лесную зону, из которой «Группа Глеймана» вышла с боями пять дней назад. Продвижение замедлилось — возросла вероятность столкнуться с врагом. Колонна начала делать частые остановки, во время которых авангард проверял дорогу впереди. Но, к счастью, по пути до Грушевки мы никого не встретили. Сожженый еще три недели назад хутор встретил нас зловещей тишиной. Место было неуютным. От немногочисленных построек осталось пепелище. Уцелел лишь один сарай, стоявший в отдалении.

Колонна остановилась. Мы вышли из машин, разминая затекшие ноги. Воздух здесь был неподвижным и густым, пахло гарью и смертью. Вокруг пожарища валялись потемневшие пустые гильзы, какая–то вонючая ветошь. Дорога в лес, через небольшой мостик, была изрыта гусеницами танков — именно здесь на оперативный простор выходили основные силы глеймановцев.

— Вокруг — никого! — сказал Хуршед, цепко осмотрев каждое дерево, каждый куст. — Но у меня странное ощущение, что за нами следят.

— Потом пробежишься по округе, всё проверишь! — ответил ему Валуев. — А сейчас надо ребят проводить. Здесь мы расстаемся. На всю операцию даем вам сутки. Игнат Михалыч, ты за старшего, следи за пацанами. Особенно за Игорем — он все время норовит побольше фрицев убить. Если услышим стрельбу в Лозовой — атакуем внешние посты, чтобы оттянуть на себя силы.

— Все будет хорошо, товарищи, — сказал Игнат Михайлович, и в его голосе не было и тени сомнения. — Мы тихо войдем и тихо выйдем.

Я еще раз проверил оружие — «Парабеллум» в кобуре на левом боку и «Браунинг Хай Пауэр» в кармане бриджей. Зольдбух оберлейтенанта Зигфрида Трампа и командировочное предписание лежали в нагрудном кармане мундира. Все было идеально.

— Пора, — сказал Пасько, тоже проверив оружие и документы.

— Ни пуха, ни пера! — напутствовал нас Петя.

— К черту! — ответил Игнат, и непроизвольно перекрестился.

Мы трое — «оберст», его «адъютант» и «водитель» — уселись в «Хорьх». Артамонов завел двигатель. Машина плавно тронулась, оставляя группу прикрытия среди развалин Грушевки.

Дорога вывела нас к еще одному знакомому месту — развалинам ротного опорного пункта, возле которого я устроил панику, крича о советских танках. А парой дней позже эти самые танки славно проутюжили окопы и капониры, не оставив живых врагов.

Теперь здесь стоял простенький шлагбаум из свежесрубленной березки, рядом размещались два пулеметных гнезда, обложенных мешками с землей. Немецкие солдаты выглядели настороженными, сжимая в руках винтовки, но при виде «Хорьха» немного успокоились, повесили оружие на плечо.

— Свято место пусто не бывает, — тихо произнес я, оглядывая окружающий пейзаж. — Немцы с упорством, достойным лучшего применения, ставят тут блок–посты.

— Так ведь местность здесь такая, располагающая к устройству укреплений — перекресток дорог, одна из которых шоссейная, а рядом небольшой холмик. Тактически выгодно на нем пару пушек и полдесятка пулеметов установить, — тоже тихо ответил мне Игнат.

Наш «Хорьх» подкатил к шлагбауму. К машине торопливо подошел ефрейтор, лихо козырнув — догадался, что на такой машине может ездить какое–нибудь начальство.

— Dokumente, bitte! — вежливо попросил солдат, заглядывая в салон.

Встретившись взглядом с ледяными глазами «оберста», караульный даже отшатнулся. Игнат Михайлович, не говоря ни слова, через открытое окно протянул свои документы. Его лицо выражало вежливую скуку высшего чина, вынужденного общаться с мелкой сошкой. Ефрейтор глянул в удостоверение, машинально вытянулся по стойке «смирно», и крикнул своему напарнику: