Русский век (СИ) - Старый Денис

Тем более, что по всем сведениям французы выдвинулись и сейчас ведут боевые действия в Ганновере. Англичане же не успевают нарастить свою группировку войск на континенте, в наследственных ганноверских владениях английского короля. И что-то мне подсказывает, что французы возьмут Ганновер и могут двинуться дальше, на помощь своему союзнику Фридриху. И вот тут Австрии не поздоровится.

Я посмотрел на своих гостей. Лица их были уже не такие унылые. Еще недавно они скрывали обеспокоенность, страхи. А теперь старались не отдаться эйфории и радости победы.

— Итак, господа, победа одержана. Теперь же я, о чём мы ранее с вами и договаривались, настаиваю, чтобы начались переговоры. Остатки же своих сил вы должны направить против Османской империи. В противном случае, вы уж меня извините, но это реальная политика… Так вот, в противном случае Россия может заявить о своём нейтралитете и о том, что Австрия не выполняет союзнических отношений, — сказал я.

Да! Это диктат! Но Российская империя спасла Вену. Это мы сохранили государственность Австрии и в целом Священной Римской империи. Так что нам и решать.

Глава 20

В войне не бывает второго приза проигравшим.

Омар Бредли.

Сан-Суси.

8 августа 1742 года.

Глава совета старшин Башкирского народа, атаман Оренбургского казачества, князь Алдаев надменно взирал на немецкую делегацию. Она прибыла к нему уже три часа назад, но он только сейчас соизволил встретиться с этими людьми. Нужно же было показать свою власть.

И теперь князь Алкалин Алдаев с недоумением смотрел на немцев. Они стояли у входа в юрту князя и с не переставая говорили между собой.

— Ну дикари, как есть, — усмехнулся башкир, хотя прекрасно понимал, как выглядят большинство его воинов.

Вот только для башкира дикарь немец, для немца могут быть дикарями все остальные, ну если у немца помутнение в голове случилось и он считает себя особенным.

Алкалин — а именно он ныне являлся самым титулованным башкиром в Российской империи — несколько располнел, набрав не менее двадцати килограммов лишнего веса. Однако взгляд этого человека по‑прежнему оставался цепким и даже немного голодным — словно жаждущим новых свершений.

Впрочем, во время очередного похода у главы Совета Старейшин Башкирского народа появятся все шансы сбросить лишний вес и вновь стать тем самым поджарым и ловким старшиной, который когда‑то плечом к плечу с канцлером Российской империи Норовым добывал славу русскому оружию — и его башкирской составляющей.

— Что они лепечут? — чуть ли не зевая и явно демонстрируя отсутствие интереса к происходящему, спросил Алкалин.

— Просят вас, ваше сиятельство, дабы вы не чинили им разорения, а приняли от них дар в один миллион талеров и согласились уйти от города, — перевёл суть сказанного молодой выпускник Петербургского университета.

Парень стажировался при штабе Алкалина Алдаева. Проходил обязательную военную службу для дворян, но по профессии.

Да, именно при штабе у Алдаева. Алкалин уже не командовал одними лишь башкирами, умевшими воевать конно — хотя делали они это весьма эффективно. Ныне башкирский старейшина, одновременно являвшийся генерал‑лейтенантом русской армии, командовал целым корпусом.

И пусть большинство войск в этом корпусе составляли башкиры и калмыки, отряды из Малого Жуза, — в нём присутствовали и русские полки, преимущественно стрелковые, но были и ракетные. Это на случай, если города не хотят сдаваться. Но все перемещались на быстрых и крепких фургонах с особыми рези новыми колесами, рессорами.

В итоге по мобильности корпус не имел себе равных даже в русской армии. Вот только стрелковых полков было мало, а артиллерия и вовсе отсутствовала, если только не ракеты. И всё же это было сильное соединение, способное решать многие задачи.

— Скажи им, что меньше чем за четыре миллиона я не соглашусь. Уж больно богатый город. Мало того: они ещё обеспечат нас провиантом и будут обязаны сдать всё оружие, имеющееся в арсеналах города, — озвучил условия Алкалин.

Он уже превосходно владел русским языком и считал его вторым родным. Порой ловил себя на мысли, что иногда думает по‑русски — а это уже о многом говорило.

Кроме того, два года назад Алдаев принял христианство и стал православным. И не потому, что сразу после этого Светлейший князь Норов добился признания княжеского титула за Алдаевым и некоторыми другими представителями башкирских племён. Алкалин не предвидел такого развития событий и потому, принимая Христа, не искал выгоды — сделал это от чистого сердца. Ну, или почти так. Все же выгода была, но не такая, чтобы менять веру. Было еще что-то…

Сначала в жизнь этого человека вошла русская культура: он взахлёб читал русскую литературу, зарождающуюся, но уже которая есть. Он восхитился Петербургом, сопровождал Норова в поездках по святым местам, где много общался с монахами и увидел, что христианин — это не всегда про грех и падение. И лишь затем принял христианство.

Князь был благодарен своему другу Александру Лукичу Норову за то, что тот не настаивал и не принуждал сменить веру, но открыл для башкира новый, христианский мир. Более того, Норов познакомил Алкалина с мудрыми священниками.

Разумеется, Норов готовился к подобному: принятие христианства самым титулованным и уважаемым в степи башкиром существенно облегчало миссионерскую деятельность Русской православной церкви на этих землях. Это делало башкирский народ более лояльным и скрепляло башкиров и русских единым культурным пространством.

Насаждение русской культуры было, да. Но и башкиры привносили некоторые свои черты в общую культуру. Даже раз в три месяца в Петербурге проходили так называемые «башкирские дни». В ресторанах в приоритете подавали блюда степной кухни, а в недавно построенном Большом императорском театре шли спектакли по пьесам, написанным лучшими русскими драматургами и отредактированным лично канцлером Российской империи — до сих пор самым читаемым писателем России. И сюжеты там были то на башкирские темы, то на татарские…

Немцы шумели. Алкалин не вмешивался, лишь время от времени спрашивал у переводчика, о чём они спорят. Делегаты обсуждали условия, выдвинутые русско‑башкирским князем Берлину.

Кочевники, требующие выплат с немецких городов, чтобы степняки не разоряли поселения, — слухи об этом распространялись в том числе и самими кочевниками, и агентами канцелярии, приписанными к корпусу. Агенты русской разведки сумели посеять панику.

Только два городка отказались платить, надеясь, что их немногочисленные гарнизоны смогут отстоять поселения и не пустить туда степняков. Там, может и случайно, оказались полки, которые шли к Вене на усиление прусской армии. Не дошли…

Возможно, вооружённых лишь холодным оружием степных воинов смогли бы отбросить пруссаки. Но метких стрелков у них солдат Фридриха было мало, все уже в армии. В результате те города оказались полностью разорёнными, еще и частью сожженные ракетами. И Берлин подобной участи себе не желал.

— Нам нужно три дня, чтобы собрать деньги, — заявил представитель магистрата города Берлина.

— Хорошо. Но не больше, — через переводчика ответил князь. — Я буду во дворце Сан‑Суси, в подстаме. Туда и привезёте деньги. А пока вы не будете чинить никаких препятствий, чтобы мои люди проверили все склады города и вывезли оттуда оружие, боевых коней и обмундирование.

Берлинцам ничего не оставалось, кроме как согласиться. В городской казне вряд ли наберётся и миллион: король выгреб всё, что можно, на эту войну. Однако, если потрясти берлинских бюргеров, можно было бы назначить сумму и больше четырёх миллионов талеров.

Но Алкалин получил чёткие указания от канцлера: не разорять берлинцев, не раздевать их до нитки, как и бюргеров других городов, согласных на выкуп. Под чистую грабить Прусское королевство в планы России не входило. Ослабить его до уровня, при котором Фридрих даже не помышлял бы в ближайшие годы о войне с Российской империей, — да. Но откатить королевство в развитии на двести лет назад, усилив при этом соседей Пруссии, — нет.