Тренировочный День 12 (СИ) - Хонихоев Виталий
— Я, конечно, прошу прощения. — с места поднимается Женя Глебова: — но зачем тебе вся эта морока? Если все ты так считаешь, что мы «Птичкам» в одну калитку проиграем, зачем ты сюда летела? Билет на самолет взяла, гостиницу оплатила… с кассетой заморочилась.
— Советские спортсмены должны помогать друг другу, разве нет? — на лице у девушки снова появляется улыбка: — спорт не место для соперничества, главное не победа, главное участие.
— Издеваешься?
— Да нет. — Кира разводит руками: — чем тяжелее будет матч для «Птичек», чем больше вы их измотаете, чем больше пострадает уязвленное эго Железновой — тем лучше для нас. Мне этот визит ничего не стоил, это командировка, все равно Трамвайно-Троллейбусное Управление города Ленинграда платит…
— Маловато как для профита. — прищуривается Женя: — ты на разведку прилетела, да? Прознала про нашу Дуську?
— Ну… чудеса случаются. — признается девушка в очках: — если вы каким-то чудом выиграете у «Птичек», то нам придется с вами играть. Вот тогда сведения о вас и вашей «маугли» нам пригодятся. А ваша тренер прячет эту звездочку от меня… хотя мы договорились…
— Договор был о разговоре с командой и присутствии на тренировке, не более. — уточняет Нина Сергеевна. Гостья из Ленинграда прищуривает глаза.
— Вот значит как. — говорит она: — что же… ладно. Действительно, уговор был такой. — она вздыхает: — видимо тут меня обыграли. Ничего не остается как надеяться на завтрашнюю тренировку…
— И никаких контактов с игроками на тренировке! Это будет обычная тренировка. — предупреждает помощник тренера Нина Сергеевна.
— Да, да, как скажешь. Это твоя песочница. Что же… тогда я пошла… — девушка поправляет очки, окидывает взглядом команду «Текстильщика» и улыбается: — прощайте… мои сладкие пирожочки…
Утро выдалось паршивым. Серое, осеннее небо, никакого просвета в облаках. Катя проснулась рано — привычка, выработанная годами тренировок. Шесть утра, подъём, тело само выбросило её из кровати ещё до того, как мозг успел проснуться. Она постояла у окна, глядя на промозглое ивановское небо, на пустой двор, на голые ветки тополей.
Нинка позвонила вчера вечером. Голос был напряжённый.
«Не приходи завтра на тренировку».
«Чего это?»
«Гостья из Ленинграда. Кира Ворошилова, ТТУ. Она тебя ищет. Прознала что ты наш „маугли“, хочет на тебя в деле взглянуть. Рано или поздно увидит, но… не сегодня».
Катя тогда промолчала. Кира Ворошилова. Белый Ферзь команды ТТУ. Раньше бы она и внимания на такую мелочь не обратила, что ей интриганки из первой лиги, все равно что со умственно отсталыми в шахматы играть. Но сейчас…
«Она что-то знает?»
«Не думаю. Там другой интерес — своими глазами твою игру увидеть. Ты же с ней раньше не пересекалась, так что вероятность что узнает минимальная. Я бы и сама тебя сейчас не узнала» — короткий смешок в трубке: «злая как черт, осунулась, жесткая как колючая проволока, волосы остригла, шрам на щеке. Помнишь какая была? Первая красавица сборной… а сейчас — пацанка из провинции.»
«И что мне делать? Сидеть дома как мышь?»
«Именно. Один день, Кать. Завтра она улетит, и всё. На всякий случай. Да и не охота „ТТУ“ лишний козырь давать. Пусть улетит несолоно хлебавши, думает самая хитрая что ли? Нечего. Ты наш козырь и светить тебя Ленинграду я не буду. Я бы так с кем угодно поступила, не только с тобой. Сама понимаешь, игра пошла.».
Катя повесила трубку и выдохнула. Сидеть дома она не умела. Потому еще с вечера она приготовила себе несколько книжек, одну про какую-то «Маркизу Ангелов», Нинка ее очень хвалила, а другую про «ЧП районного масштаба», говорят тоже неплохая.
Так что, встав с утра, размявшись, почистив зубы и умыв лицо, позавтракав и заправив постель вместо того, чтобы взять свою сумку с формой и отправиться на тренировку как обычно — она уселась на диван и раскрыла книгу про «Маркизу Ангелов». Книга была про девушку по имени Анжелика, ее выдают за загадочного и обезображенного графа де Пейрака…
Катя хмыкнула. Тряпка. Взяли и выдали, а она — смирилась. Безвольная кукла. Она раздраженно закрыла книгу и бросила ее на диван. Тело требовало движения. Мышцы ныли, просили нагрузки. Энергия копилась где-то внутри, под рёбрами, горячая и злая, и если её не выпустить — она сожрёт изнутри.
Она сдвинула журнальный столик к стене. Отодвинула кресло. Скатала ковёр — старый, вытертый, с блёклыми розами — и запихнула его в угол. Получилось что-то вроде пятачка, три на три метра. Не площадка, конечно. Но сойдёт.
Она переоделась — спортивные штаны, майка, руки обмотала эластичным бинтом. Привычка из юности: папка, бывший боксёр-любитель, учил её бить ещё до того, как она взяла в руки волейбольный мяч.
«Девочка должна уметь за себя постоять, Катюха. Мир жестокий».
Как же ты был прав, папка. Она начала с разминки. Прыжки на месте, колени к груди — раз-два, раз-два. Потом — упала, отжалась, выпрыгнула. Ещё раз. Ещё. Пот выступил на лбу, сердце застучало быстрее.
Мало.
Катя встала в стойку. Левая нога впереди, руки у лица, подбородок опущен. Тень на стене повторила её движения, качнулась в привычном движении навстречу.
Джеб. Короткий, хлёсткий удар левой.
Потом — двойка. Джеб-кросс, левой-правой. Она представила лицо Самсонова — его белозубую улыбку, его масляные глазки, его руку на её колене под столом в том ресторане.
— Сука, — выдохнула Катя и ударила снова. — Тварь. Мразь.
Джеб-кросс-хук. Левой-правой-левой сбоку. Комбинация, вбитая в мышечную память ещё в четырнадцать лет. Она двигалась по пятачку, уклоняясь от невидимых ударов, ныряя, смещаясь. Пот тёк по лицу, майка потемнела на спине.
Лоу-кик. Правая нога описала дугу, голень врезалась в воздух там, где должно было быть бедро противника. Папка этому не учил — это уже потом, в Москве, когда один парень из сборной по кикбоксингу показал ей пару приёмов. Просто так, ради смеха. Она схватывала быстро.
Ещё лоу-кик. Ещё. Разворот на опорной ноге, бедро вкладывается в удар, вся масса тела — в голень. Миддл-кик — выше, в корпус. Катя представила Ворошилову с её очками и тонкой улыбочкой. Вертушка — разворот на триста шестьдесят, пятка рассекает воздух на уровне головы. Она работала пятнадцать минут без остановки. Потом — минута отдыха, руки на коленях, пот капает на линолеум. И снова — удары, уклоны, удары. Серия по три. Джеб-джеб-кросс. Пауза. Уклон влево, уклон вправо, нырок. Контратака — хук в печень, апперкот в подбородок.
Соседи снизу, наверное, думают, что она тут мебель двигает. Или танцует. Или с ума сошла.
Плевать.
Катя остановилась, выравнивая дыхание и опустив руки. Сердце колотилось как бешеное. Ноги гудели. Руки — тоже. Хорошо. Правильно. Так и должно быть.
Она подошла к стене, упёрлась в неё ладонями. Отжимания — узким хватом, на трицепс. Двадцать. Потом — широким хватом, на грудь. Ещё двадцать. Потом — с хлопком. Десять. Руки тряслись на последних повторениях.
Выпрыгивания из приседа. Двадцать. Выпады с прыжком — смена ног в воздухе. Тридцать.
Она упала на пол, раскинув руки. Потолок над ней был белый, с трещиной в углу. Грудь ходила ходуном. Пусто в голове. Никаких мыслей. Только гул в мышцах и стук сердца.
Наверное, можно и дома посидеть… а вообще, чего она киснет? Это ж выходной день получается… сколько у нее не было выходных? Вот сколько себя помнит, столько и не было, с самого момента как она перестала быть Катей Рокотовой и стала Дусей Кривотяпкиной… господи какая фамилия похабная. Надо бы в паспортный стол сходить, сменить. На… скажем на Орлову. А чего? Сказать что вот жила девушка в деревне, в ус не дула, а в город попала, в команду устроилась и поняла что ее фамилия сплошное посмешище, может такое быть? Может. Взять фамилию… ну скажем Орлова. И имя поменять. Что за Дуська? Пусть лучше Тамара будет. Хорошее имя, королевское…
Раздался звонок в дверь. Она встала, протерла шею полотенцем и пошла открывать. Наверняка Нинка, больше никто не знает где она живет. Она щелкает замком и распахивает дверь. На пороге — худенькая и бледная девушка в очках и бежевом плаще, в руках у девушки папка. Наверное, из домоуправления, думает Катя.
