Отступление (СИ) - Градов Константин

— Пять снарядов на ствол — состояние батареи в тот час, не причина. Разрыв мог быть раньше: за узлом одна колея, по ней проходит столько-то вагонов, а подходит в несколько раз больше. Можно вдвое прибавить снарядов на складе — горловина от этого шире не станет.

У него колея висела числом; у меня в тот час на руках был расчёт у переезда, и дальше расчёта я не видел.

— Про колею я не знал.

— Вам её знать было незачем в ту минуту. Но если хотите связать всю цепь, придётся знать теперь.

— Здесь порядок выдачи. Вы пишете: части нужно было столько-то сапог, а на складе лежало вдесятеро. Части — которой? Той, что стояла у станции, или той, что за сто вёрст, а по разнарядке ещё числилась получателем?

— Разнарядка писана на людей, которых уже нет там, где они были при её составлении. Вы просили сапоги. Сапоги расписаны не вам. Тот, кому расписаны, их тоже не получил: его самого на месте нет. Бумага числит людей медленнее, чем они уходят.

— Оттого и сгорело ни за чем.

— Злость понимаю. Только злость к делу не пришьётся, а срок пришьётся. Напишите, на сколько дней разнарядка отстала от фактического положения частей.

— Этого числа у меня нет.

— Значит, отметьте место, где его надо взять. Неизвестное звено лучше выдуманного.

— Теперь ваша рота. Вы пишете, что теряли меньше людей там, где к потере связи готовились заранее. Связки, места сбора, маршрутные полоски. На чём держится, что ваши связки не рассыпались?

— Прежде всего на Михееве и Зотове. Но у реки без меня решали не только они. Связки вышли по запасным местам, раненых вынесли дорогами, которые знали старшие. Я этого порядка ещё не проверял на роте без подготовленного костяка.

Артемьев впервые за разговор поглядел прямо на меня.

— Значит, вы доказали, что он работает внутри подготовленной роты. Что от него останется у чужих людей, пока неизвестно.

— За эти дни был случай проверить хоть одно правило отдельно?

Я коротко рассказал про Курбатова: его перевели устно, и к вечерней перекличке один человек оказался записан дважды.

— И что сделали?

— Теперь перевод существует только после исправления общего списка.

— Второго Михеева для этого не нужно. Нужен один список и запрет менять его устно. Запишите в приложение.

— Запасное место у вас названо приметой, а не координатой.

— Двумя приметами. Если первая исчезнет, переходят ко второй. Обе должны знать несколько человек.

— Вот так и пишите: две приметы и порядок перехода от первой ко второй.

Остальные положения он проверял так же: кто ещё знает маршрут, кроме старшего; где лежит имущество, без которого связка не выйдет. Вопрос на полях означал зависимость от одного человека, короткая черта — заранее установленный порядок.

— Второй пулемёт у вас из двух неполных собран? — спросил он по описи.

— Так точно.

— Одного случая мало. Негодную машину целиком тоже учитывать нельзя. Отдельно замок, отдельно ствол, отдельно станок. Запишите пока как вопрос для проверки.

Я записал.

— А право младшего уйти по признаку, без приказа, не возьму, — сказал Артемьев. — Одной вашей роты для этого мало.

— Если приказ уже не соответствует месту?

— Тогда условия отхода должны быть заданы заранее. Общее право решать на глаз из одного удачного отхода я не выведу.

Он сложил рапорт, но не убрал.

— Оригинал держите у себя. Мне нужны копия и приложение: что проверено, на каком случае и чего вы пока не знаете. Источник укажу. Ваше имя мне нужно затем, чтобы потом спросить, откуда взялось число.

— Ещё одно. Может статься, затребую вас на разбор цепочки, которая оставила батарею у станции с пятью снарядами на ствол. Пройти от склада до орудия: разнарядка, вагон, узел, подвоз, расход. Вы видели её снизу, с одного конца. Мне нужен человек, который не станет придумывать верхнюю половину там, где её не видел.

— Когда?

— Не обещаю, что вообще. До того держите копии и отдельно помечайте неизвестные звенья.

Он вернул мне рапорт.

— И требование на винтовки подайте числом. Не «треть роты безоружна», а сколько людей состоит, сколько исправных винтовок и сколько недостаёт. С датой, когда число проверено. Через месяц оно уже может быть другим, а бумага будет ходить со старым.

На этом разговор кончился.

Вернувшись к роте, я прежде всего пошёл к Михееву.

— На сегодня?

— Без перемены, — ответил он без книжки.

— Дай набело, с сегодняшним числом.

К вечеру полковой писарь снял копию с рапорта. В приложение я внёс принятые положения и места, где цепь обрывалась неизвестностью.

Последним написал требование:

«По состоянию на сего числа в роте состоит девяносто шесть нижних чинов. Исправных винтовок — шестьдесят четыре. Учебных деревянных ружей — тридцать два. Для вооружения полного состава недостаёт тридцать две винтовки».

Михеев сверил строку со своей книжкой и поставил рядом подпись.

Требование ушло вечером вместе с полковой почтой.

Глава 18

«Санитарный узел»

Больше месяца спустя требование вернулось накладной, и на станцию меня послали за тридцатью двумя винтовками. Против тридцати двух фамилий в михеевской книжке всё ещё стояло одно слово: «дерево».

Перед отъездом Михеев передал мне бумагу на получение вместе с копией списка.

— Тридцать две, — сказал он. — Не тридцать одна с обещанием и не тридцать три с чужой ведомостью.

— Понял.

— Вы-то поняли. А кладовщик пусть поймёт прежде подписи.

Дорога вывела к станции после полудня. Сначала показались телеграфные столбы, потом над насыпью потянулся жидкий дым. Саму станцию я услышал раньше, чем увидел. За поворотом стоял ровный, слитный гул, в котором отдельные голоса пропадали, а общее было понятно: людей и вагонов сюда пришло больше, чем узел мог пропустить. Свистки накладывались один на другой, буфера били с железным звоном, кто-то звал носилки, кто-то требовал убрать подводу с переезда.

Пути лежали в небольшой выемке между складами, платформами и дорогой, забитой подводами. Узел шевелился во все стороны разом и потому почти не двигался вперёд.

Я оставил повозку с сопровождающим у переезда. Ему велел найти склад и кладовщика, подогнать повозку, но ничего не получать и не подписывать.

— А ежели вынесут? — спросил он.

— Пусть положат обратно.

— Они обратно не любят.

— Полюбят, когда подписи не получат.

Путей было три. Первый оставался проходным. На втором, у длинной платформы, стоял санитарный эшелон без паровоза и ещё принимал раненых. На третьем ждал порожний воинский состав, который надлежало подать к платформе ровно к двум часам; его паровоз ушёл к водяной колонке.

Гуще всего было возле санитарного. Носилочных укладывали рядами на платформе и у насыпи, на соломе, мешках и снятых с петель дверях. Ходячие сидели кучами, придерживая перевязанные руки, головы и бока. Санитары переносили тяжёлых в вагоны, возвращались за следующими и всё равно не поспевали.

У хвоста эшелона сестра в сером платье распределяла носилки по вагонам. Я сперва увидел профиль и движение руки, которым она остановила санитара, потом узнал Веру Андреевну. Она была занята и меня не видела.

— Не в четвёртый, — сказала она. — В четвёртом верх занят. Этого в третий, на нижнее место. Осторожнее с правым боком.

Санитары развернули носилки. Вера пошла рядом до двери вагона, проверила, как поднимают, и вернулась к следующему. Я не окликнул. До встречи следовало ещё добраться через то, что творилось на путях.

У комендантской будки спорили трое. Станционный комендант, невысокий штабс-капитан с красным от усталости лицом, держал приказ освободить второй путь к двум часам. Дежурный по станции показывал ему журнал движения и повторял, что без письменного распоряжения не снимет паровоз с воинского состава. Врач санитарного эшелона, немолодой, в шинели поверх халата, требовал отправки и одновременно отказывался закрыть погрузку, пока не определят, кого можно взять.