Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ) - Смолин Павел

Ивана Васильевича — да и меня, чего уж там — перформанс Мирона впечатлил. Реально качественный, владеющий искусством риторики, артистизмом и нешуточными знаниями специалист. Средневековый специалист. А еще в его голосе не было и капельки пренебрежения или желания меня оскорбить, лишь уверенность охраняющего свои святыни жреца.

Государь не спешил с выводами и смотрел на меня в ожидании дальнейших аргументов.

— Немец Альфред Шток пожертвовал собственной жизнью ради того, чтобы открыть людям вред ртути, — ответил я. — Отравившись ею, сей мудрец описал последствия отравления, но, к сожалению, слишком много уважаемых ученых мужей десятилетиями практиковали лечение ртутью, и посему сделали всё, чтобы жертва Альфреда Штока осталась безвестной, — посмотрел в глаза Ивану Васильевичу. — В словах мастера Мирона — мудрость алхимиков и великих целителей прошлого и настоящего, но постичь все установленные Господом нашим законы бытия способен только сам Господь. При всем величии Авиценны, Парацельса и прочих, они всего лишь люди, а значит могли ошибаться.

— Как и упомянутый тобой немец Альфред Шток, — заметил алхимик.

— Ты прав, мастер, — с улыбкой кивнул я в ответ. — Альфред Шток — человек, но плоды его изысканий легко проверить. В отличие от книжных мудростей, сама природа, повинуясь определенным для нее Господам законам, способна указать на людские ошибки. Словами истину установить здесь мы не сможем, Государь, — склонил я голову перед Иваном. — Прошу у тебя дозволения провести опыт.

— Какой же? — мелькнул любопытством в глазах Царь.

— Возьмем двух щенков из одной своры, равных по силе и бодрости братьев. Одного будем мазать мазью со ртутью по рецептам уважаемого мастера Мирона, другого — мазью той же, но безо ртути. И будем наблюдать, какой из щенков останется бодр, ясен оком, жрать будет с аппетитом, а какой зачахнет, будет дрожать и страдать желудочными хворями. Так же и со свинцом: возьмем двух иных равных по бодрости щенков, и одного будем кормить и поить из мисок свинцовых, да из емкостей же свинцовых воду для него и черпать, а второго кормить да поить тем же, но с дерева, глины, серебра либо иной посуды, главное — не свинцовой.

— Как грубо! — возмутился Мирон. — Как… как… Просто! — от возмущения не сразу подобрал нужное слово. — Щенки, мазь… — всплеснул руками. — Алхимия — тончайшее искусство приращений, символизма и веры в конечное очищение вещества! Душа металла…

Вся суть горе-ученых: авторитет затмевает глаза, ошибку признать сильно не хочется, и так по всему миру — очень много карьер какое-нибудь даже небольшое, но идущее вразрез с предыдущими наработками открытие рушит. Хорошо, что таких случаев к моим временам осталось не шибко много — колоссальные научные комплексы во всех заинтересованных в них странах позволили худо-бедно минимизировать слепое следование доктрине, тупо создав большую конкуренцию среди научных кадров.

Терпеливо дослушав полный экспрессии монолог Мирона, я пожал плечами:

— Не по книгам, а по делам. В простоте правда, в очевидности — истина. Мастер Мирон — мудрый человек, но мудрость его книжная, многими книжными философами выработанная без желания посмотреть на бренную реальность.

— Не будет вреда от опыта сего, ежели щенку мазь ртутная на пользу пойдет, — вынес вердикт Государь, придавив алхимика взглядом. — Готовься гостей принимать, Мирон, приглядят, дабы мазь свою ртутную коей колени мои мажешь, ты сварил ту же, что и всегда.

Уверенный в своих знаниях и книгах алхимик полыхнул оскорбленной гордостью на лице и склонил голову:

— Буди по воле твоей, Государь!

Глава 2

Сидя на коне на вершине поросшего сосенками и дубками холма, я впитывал уже по-настоящему летнее, ласковое солнышко, вдыхал запахи напитавшейся жизнью природы, слушал птичий гвалт, треск ветвей, едва доносимый ветром шум со стороны ближайшего поля, на котором вкалывали крестьяне — мои крестьяне! — и при помощи ближников соотносил начерченный генеральный план будущего поместья с потенциалом небольшого городка с реальной местностью.

Яуза после весеннего половодья бурлила и пенилась на перекатах, сверкая на солнышке. А красота-то вокруг какая! Нравится мне моя новая вотчина: кажущиеся бесконечными леса, плодородные заливные луга (с наводнениями придется что-то придумывать, но пока подверженные им низины трогать не будет), крыши деревенских домов вдали, а над всей этой пасторалью пронзительно-синее, украшенное тонкими беленькими тучками, небо. Ляпота!

— Здесь, стало быть, усадебка встанет, — оценил я потенциал обнятой водой с трех сторон возвышенности, на которой мы находимся. — Штурмовать такое ох трудно будет!

— Самим Господом место припасено, — согласился архитектор Сергей.

— В этаком месте на века строиться можно! — одобрил и ключник Клим.

Он же тронул коня, подойдя к самому обрыву и плюнул в Яузу:

— Вот он, корень всего — сила водяная! — проявил приобретенное за время работы у меня понимание важности водяного колеса. — Гляди, Гелий Далматович, как река в камень уперлась!

Мы с архитектором и особо любопытными дружинниками подъехали и посмотрели на крутой поворот реки, где вода с грохотом и пеной билась о вымытые из берега корни.

— Сила — ого-го! — покивал автор плана, собственно Сергей, который это все видел и «расчерчивал» будущее поместье.

Три дня в шалаше тут жил, всю местность они с Климом объехали, и я за такую скорость им благодарен — уезжаю скоро. Знаю, что и без меня в лучшем виде мужики все сделают, но страсть как хочется хотя бы вот так: посмотреть, помечтать, попланировать… Обожаю хозяйственную деятельность и терпеть не могу езду за тридевять земель, особенно с целью посмотреть как Государь Астрахань берёт, но выбора нет, остается лишь ловить момент, а потом, в походе, мыслями возвращаться сюда, на почти нетронутые покуда человеческим трудом земли, воображая их грандиозное преображение в главный промышленный центр Святой Руси.

Радостно.

— Маловата струя в прошлом доме нашем была, — проявил Сергей корпоративную солидарность.

Или родоплеменную? Ай, не важно.

— А ныне колесо поставим не в пример прежнему — и на два десятка горнов силы хватит, да еще на пилы водяные останется! Токмо здесь вот, по течению выше… — Сергей указал рукой и пустился в рассуждения о плотинах, запрудах, рвах и каналах.

Здорово, когда человек свое дело всем сердцем любит — вон как глаза горят от новой, интереснейшей задачи.

— Сосна на стены рудовая, Гелий Далматович, — указал на лес Клим. — Ель на подволоки да тын. Остальное — на подсоб. В деревне поспрошал, с полсотни пилою да топорами добро владеющих людей наберется.

Я обернулся к сидящим на стареньких низеньких кобылках и держащимся от нас на почтительном отдалении старост моих деревень.

— Полсотни? — спросил чисто ради проформы.

Доверяй, но проверяй.

— Полсотни, боярин, — уважительно поклонился Лука.

Деревеньки я уже переименовал, присвоив временные названия — Верхние и Нижние Мытищи. Лука — староста Нижних. Он старше своего коллеги лет на пять, седой и тощий старик лет пятидесяти пяти со впалыми щеками и синевой под выцветшими от возраста, «цепко» глядящими на мир глазами, украшенными пышными седыми бровями.

Староста Верхних Мытищ — Федосей, рыжебородый, обладающий манерой говорить громко — шоб вся деревня слышала! — дородный мужичина с говорящими о веселом характере и улыбчивости мимическими морщинками.

Луку «мир», сиречь односельчане, выбрали и уважают за юридическую грамотность, умение отмазать односельчан от избыточных повинностей — нередко крестьян к общественно значимым работам привлекают, мосты например строить — и серьезный подход к делу. У такого не забалуешь, и это добрых людей Нижних Мытищ радует. Федосея чисто по-человечески любят за харизму, и любовь сия не только среди крестьян место имеет быть, но и среди государевых людей, которые держат пригляд за районом. Там, где Лука за своих стоит при помощи занудных рассуждений и напора на знание правовых нюансов, Федосей берет напором, шутками и умением сунуть кому надо тушку-другую, сдобрив взятку бочонком доброго кваса. Результативность у обоих старост, несмотря на разницу характеров, одинаковая — обе деревеньки у Государевых бюрократов на хорошем счету: криминала почти нет, подати платятся в полной мере, от «общественной нагрузки» отмазываются строго в приемлемой мере.