Отступление (СИ) - Градов Константин

Нас снова несло на восток, как несёт вода, — а тут, у последнего поворота, вода вдруг встала. Впереди, где сходились рельсы и три просёлка, всё стояло. Не двигалось — стояло. Эшелоны на путях. Батареи на дороге. Обозы по обочинам, повозки с красным крестом, кучки пеших без строя, что искали свои части и не находили, ибо частей уже не было. Всё это скопилось на пятачке у моста и у станции и не текло дальше, а копилось запрудой: за реку выпускала одна нитка, а к реке пёрло десять.

Я остановил колонну у поворота, не вводя её в это, и пошёл вперёд один, смотреть.

Смотрел я не затем, чтобы понять весь узел. Весь узел был не мой и не по моим рукам. Мне надо было одно: найти нитку, по которой можно вывести колонну. Заклинило в горловине. Станция стояла боком к реке, пути веером сходились к мосту. Веер сдавливался у выхода на насыпь в одну колею. К колее лепились два переезда, где через рельсы валила дорога. Повозки цеплялись осями за эшелоны, а эшелоны не могли тронуться: впереди на мосту чинили что-то, снятое с рельсов, и никто не знал, скоро ли. Всё, что могло встать поперёк, — встало поперёк. Так забивается воронка, если сыпать в неё быстрее, чем она пропускает: не оттого, что мало дыры, а оттого, что песок сам себя запер.

Ко мне подошёл железнодорожник — в замасленной тужурке, с фонарём, хотя было светло, и по фонарю я понял, что он тут за старшего: фонарь у него был как знак, а не как надобность. Он спросил, чья колонна и куда, и, услышав, что моя и что мне велено вывести её и подсобить очистить путь под артиллерию, поглядел на меня без надежды.

— Вывести, — повторил он и усмехнулся не мне, а слову. — Тут все велено вывести. Мне тоже велено. Вон, — он показал фонарём на путь у пакгауза, где стоял состав, приземистый, тяжёлый, с брезентом по бортам, — тот состав велено вывести четвёртым по счёту. А он тут стоит, оттого что перед ним третий, а перед третьим два санитарных, а санитарные не тронешь, там раненые. И все правы, и все стоят.

— Который путь мне освобождать?

— Крайний, у воды. По нему пойдёт артиллерия, ей приказано первой. — Он помолчал. — Только чтоб её вывести, надо сперва убрать то, что на нём стоит. А стоит на нём то, что уже не поедет.

Я поглядел, что стоит на крайнем. Стояли платформы — низкие, длинные, гружёные, и по тому, как осели их рессоры, груз был тяжёлый. У передней платформы была разбита ось, колесо ушло в щебень, и всё оттого замерло. За платформами, у самого пакгауза, курилось: не горело ещё в открытую, а тлело, и оттуда несло тем сладковатым, душным, чем пахнет горящее сукно и горящее сало, — запахом склада, а не пожара.

— Что на платформах?

— Не моя опись, — сказал он. — Интендантское. Сапоги, сказывали. И то, что стреляет. — Он опять усмехнулся. — Стрелять ему тут, стало быть, и придётся.

Я вернулся к колонне. Михеев ждал у передней повозки, и по его лицу видно было, что он уже прошёлся глазом по узлу и сложил своё число.

— Ну, — сказал он.

— Крайний путь у воды — наш. Расчистить и провести артиллерию. Свою колонну держим отдельно, к горловине не суём, пока не дам.

Михеев поглядел на веер путей, на мост, на дым.

— Тут не колонну вести, — сказал он тихо, чтоб не для всех. — Тут пробку выбивать. А пробку выбивают чем? Тем, что жальче бросить.

Я не ответил. Он назвал то, чего я не хотел называть: придётся выбирать, что бросить. А пока я ещё не знал, чего у меня тут больше — времени или беды.

Германец начал не залпом. По-хозяйски.

Первый снаряд лёг далеко за станцией. Второй — ближе, у переезда, но опять в сторону. Третий — ещё ближе. Он не бил по нам пока; он заносил узел на свою карту, привязывал видные точки к прицелам, чтобы потом ударить не наугад, а по готовому.

— Пристреливается, — сказал рядом Гунько. — Метит. Часа два ему на это, не меньше. А потом положит разом.

За рекой, на высотке по ту сторону, что-то блеснуло — раз, другой, коротко, как блестит стекло, повёрнутое к солнцу. Я смотрел на этот блеск, и Гунько смотрел, и оба мы знали, что это.

— Пункт его, — сказал Гунько. — Оттуда правит. Видит нас всех, как на ладони, и кладёт по нам, как по мишени в поле.

За переездом стояла русская батарея — не Гунькова, чужая, при ней хлопотал молодой офицер в шинели не по росту. Он тоже увидел блеск. Он вскинул бинокль, посмотрел, опустил, и я видел через сотню шагов, как он что-то сказал своим, и как двое кинулись к орудию, и как орудие стало доворачивать хобот на высотку. И тут офицер поднял руку и остановил их.

Я подошёл. Не своё было дело, но я подошёл: видел, что человек стоит перед выбором, и хотел понять, перед каким.

— Достанете? — спросил я, кивнув за реку.

Он обернулся. Лицо у него было молодое и злое — не на меня, на всё разом.

— Достану, — сказал он. — Три снаряда — и его пункта нет. А у меня на орудие по пять. На весь день — по пять. И вон, — он мотнул головой за спину, где над станцией гуще подымался дым, — эшелон с ранеными. Его лёгкая уже туда ложится. Если положу эти пять в пункт — может, ослеплю его на мост. Если оставлю — может, отобью ту, что бьёт по раненым. И то дело, и это дело. А оба нельзя.

Он ещё раз посмотрел за реку, на блеск, потом назад, на дым над санитарным эшелоном.

— Раненых, — сказал он. — Пункт к вечеру всё равно перенесут. А те до вечера не доживут.

Он повернулся к своим и назвал точку. Голос у него был ровный, как читают счёт.

Я отошёл, оставив его при его выборе.

Три снаряда могли погасить пункт за рекой и ослепить германца на мост. Эти три снаряда ушли туда, где под его лёгкой уже горели наши раненые. И оба решения были бы правильны, и оба оставляли кого-то врагу. Вот что значил наш снарядный счёт, если снять с него цифры и посмотреть глазами.

Разом он положил в третьем часу.

Не по одному теперь — накрыл. Первый пакет лёг по горловине. Станция вздрогнула вся. С крыши пакгауза сорвало железо, оно ушло в пути, вертясь. Второй — по переезду. Третий — по мосту. Там ахнуло и просело. Он бил по счислению, по меченым точкам. Точки были верные. Он бил в узлы, где всё сходилось. Забить узел — запереть остальное.

И остальное заперлось.

У переезда лошади понесли. Разбило повозку — передок. Коренник рухнул. Пристяжные рванули вбок, поволокли сломанное, и оно встало поперёк колеи. На него налетела следующая упряжка. И следующая. В минуту переезд заткнуло намертво. Груда: повозки, битое дерево, бьющиеся лошади. Они кричали не своим голосом. Поднять их было нельзя. Пристрелить — тоже: не подойти. А сзади напирало. Сзади не видели затора. Видели разрывы — и перли вперёд, на груду. Давили передних. Передних вжимало в груду. И уже не лошади — люди начали кричать тем же голосом.

Я видел это и считал сразу: не разомкнуть — тут лягут сотни. И не германец их положит. Мы сами. Друг другом.

— Зотов! — Я нашёл его глазами. Он был при хвосте, с машиной. — Машину к переезду, поперёк! Никого вперёд, пока не скажу! — То же, что у затора: там запирали дорогу телом, тут запирали машиной. Он понял с полуслова.

Он понял без второго слова. Не пулемётом пугать — телом. Машиной и людьми перекрыть напор, как перекрывают воду доской, чтоб дать нижним стечь. Он выкатил машину поперёк дороги. За ним встали мои — живой заслон. Напор уперся в них и стал.

А спереди я взялся размыкать.

— Прошка, Акимов — рубить постромки! Коней долой, кто бьётся — из нагана, чтоб не молотили! Михеев — платформы! Ту, с битой осью, — под откос, к воде, всё, что на ней, — туда же, руками, лямками, чем хочешь, но чтоб путь стал чист!

Мы взялись рубить эту груду. Постромки резали ножами. Коней с переломанными ногами добивали — я сам добил двух, в ухо, отвернувшись. Оттаскивали, освобождали колею. Платформу с битой осью навалились и стронули. Подвели лямки, впряглись. Она поползла к откосу, скрежеща ушедшим в щебень колесом, и ухнула вниз, к воде. Груз посыпался за ней — ящики, тюки, раскрываясь на лету.