Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

Мы с Артамоновым остались одни. В бункере время текло иначе, чем наверху, в развалинах Смоленска. Оно замедлилось, стало тягучим и плотным, наполненным ожиданием чего–то плохого. Приглушенный свет лампы отбрасывал на сводчатый потолок причудливые тени, которые колыхались в такт пламени. Воздух был спертым, пахло сырой землей, керосином и человеческим потом.

Я сидел на одном из топчанов, спиной к холодной кирпичной стене, и чистил разобранный «Парабеллум». Механические, доведенные до автоматизма движения действовали успокаивающе. Виктор нервно прохаживался по помещению, его сапоги мягко шаркали по полу.

— Витя, хватит мотаться туда–сюда, как маятник! — сказал я, когда напарник пошел на двадцатый круг.

— Как думаешь, Игорь, мы сумеем выбраться? — мрачно спросил Артамонов, остановившись напротив меня.

— Конечно, Витя! Сумерки уже сгущаются. Передвигаться по городу станет проще. — Я собрал пистолет, вщелкнул на место магазин и убрал «Парабеллум» в кобуру.

— А если Ерке попал в засаду? Был застрелен или убит? Как мы будем искать досье?

— Вадим — профессионал. Выживал в таких переделках, которые нам и не снились. И наверняка что–нибудь придумал на случай своей смерти — необычный знак или сигнал. Найдем досье, не волнуйся! И сядь уже, Витя, душевно прошу, не маячь!

Артамонов выдохнул и присел на край топчана. Затем, покрутившись на месте пару минут, прилег и закутался в колючее солдатское одеяло. И вскоре спокойно засопел — молодой усталый организм взял своё, отправив будущего разведчика в сон.

Вскоре в бункере стало оживленнее. Один за другим, бесшумно появляясь из темноты подземных ходов, возвращались бойцы разведроты Мишанина. Они входили молча, с усталыми лицами, испачканными сажей и пороховой копотью. Скидывали с себя белые маскхалаты, под которыми была стандартная советская полевая форма — телогрейки, ватные штаны, шапки–ушанки. Оружие — в основном «ППД» и несколько трофейных «МП–40», у двоих — обмотанные бинтами винтовки с оптическими прицелами: «СВТ» и «мосинка», причем ствол «трехлинейки» был увенчан толстой трубкой глушителя. Всего собралось человек десять. Остальные, видимо, оставались на внешних постах, прикрывая подступы к убежищу.

Разведчики не обращали на нас с Виктором, облаченных в немецкую форму, особого внимания — Кожин, похоже, уже всех предупредил. Бойцы молча раскладывали свое нехитрое имущество по углам, снимали сапоги, меняли портянки на сухие. Некоторые, сразу после этих процедур ложились на топчаны и засыпали, сраженные смертельной усталостью. Остальные, присев за стол, обсуждали что–то вполголоса.

Последними в бункер вернулись капитан Мишанин и младший лейтенант Кожин. Мишанин скинул свой комбинезон прямо на пол и, потирая переносицу, окинул взглядом своих людей.

— Ну что, орлы, как обстановка? — его голос был хриплым от морозного воздуха.

Один из бойцов, коренастый старший сержант с шрамом через левую бровь, поднялся с топчана.

— Докладываю, товарищ капитан. Город кишит фрицами, как тараканами. В центре, в уцелевших каменных домах, они штабы понатыкали. Мы насчитали три полковых и один, похоже, дивизионный — в здании бывшего реального училища. Охрана, после утреннего взрыва Горкома усиленная, двойные посты, пулеметные гнезда у входов, патрули каждые пятнадцать минут.

— Склады? — коротко спросил Мишанин.

— Склад боеприпасов организовали в подвалах разрушенного универмага на Советской. Горючее — в бочках на железнодорожной станции. Охрана такая, что близко не подойти. А еще… — старший сержант помолчал, выбирая слова. — Они захваченное у нас оружие свозят в отдельное место. В большой сарай на окраине, возле кожевенного завода. Там, в основном, «трехлинейки», но я видел и несколько «ДП». И вот как раз это хранилище караулят всего полтора десятка человек.

— Спасибо, Степа, хорошо поработали! — похвалил бойца Мишанин. — А где Петрович? Он же был с тобой.

— Старшина Макаренко отправился за город проверять информацию, полученную от местного жителя, — почему–то вытянувшись по стойке «смирно», ответил сержант.

— Петрович, конечно, человек заслуженный и опытный, но переться куда–то в одиночку, без прямого приказа командира… — укоризненно покачал головой капитан. — Вернется — накажу, не посмотрю на предыдущие заслуги! Всех касается: никакого самоуправства я не потерплю!

Мишанин обвел тяжелым взглядом всех присутствующих. Бойцы непроизвольно вытягивались, кто–то даже вскочил.

— Сержант Вихров, и что там такого интересного может быть, раз Петрович лично решил проверить? — капитан в упор глянул на Степу.

— Местный сказал, что немцы организовали лагерь для пленных на территории колхоза «Путь Ильича», — грустно ответил сержант. — И отправили туда раненых из госпиталя. А у Петровича там брат лежал.

— Поня–я–ятно, — растягивая гласные, пробормотал капитан, задумавшись на целую минуту. Но потом встряхнул головой и посмотрел на сидящего напротив молодого командира с двумя «кубарями» на петлицах. — А что нам поведает командир второго взвода?

Из–за стола поднялся лейтенант, лицо которого еще хранило следы юношеской мягкости, но глаза были стариковскими, уставшими от увиденных ужасов войны.

— Мы отслеживали транспортные потоки, товарищ капитан. Основные силы идут на восток через город, по улице Ленина практически сплошным потоком. Движение почти не прекращается. Колонны грузовиков с пехотой, боеприпасами, пушками на прицепах. Мы насчитали за день больше пятисот единиц. Подробные записи в блокноте.

— Бронетехника? — уточнил Мишанин.

— Танков не видели вообще. Около полудня проехали три бронетранспортера, — ответил лейтенант. — А вот в обратном потоке мы заметили много санитарных машин

— Молодец, Боря! Отдыхай! — с отеческой теплотой сказал капитан и, повернувшись к Кожину, медленно проговорил: — Похоже, что противник расширяет прорыв, вводя в него пехотные подразделения.

Володя только мрачно кивнул и покачал головой с унылым видом. Тут даже дураку было ясно — остановить наступление врага не удалось, оборона фронта рухнула. Сейчас немцы укрепят фланги полосы прорыва пехотой и артиллерией, а их подвижные части пойдут дальше, на Москву.

Мишанин достал из кармана телогрейки помятый портсигар, достал папиросу и прикурил от самодельной зажигалки, выпустив струйку дыма под сводчатый потолок подвала.

— Толик, а как твоя охота? — после долгой паузы спросил капитан.

Из угла неторопливо выбрался очень худой парень, не выпускающий из рук «мосинку» с глушителем даже в относительно безопасном месте.

— Пятерых завалил, товарищ капитан! — гордо ответил снайпер. — Четыре лейтенанта и один майор!

— А я — семерых! — встал рядом с ним боец, вооруженный «СВТ».

— Ого, Славик опередил наставника! — усмехнулся капитан.

— Так он всех подряд стрелит! — обиженно буркнул Анатолий, употребив именно слово «стрелит», вместо «стреляет». — А я — только офицеров!

— И вовсе не всех подряд! — немедленно взвился его «коллега». — Всего–то один фельдфебель попался, а остальные тоже офицеры были!

Разведчики, ставшие свидетелями профессиональной «разборки» снайперов, молча улыбались, а Мишанин, одобрительно похлопав обоих стрелков по плечу, сказал:

— Оба хороши! Главное — попусту, ради счёта, не рискуйте!

Снайперы, все еще обиженно сопя, сели на топчан.

— Продовольствие? Где они кормят своих? — продолжил расспросы капитан.

— Полевые кухни для маршевых подразделений развернули в двух местах. Одна — возле вокзала, вторая — в парке Горького, — ответил, снова встав, сержант Вихров. — Кормят, судя по запаху, гороховым концентратом.

— От которого у них пердаки подрывает! — добавил я, чтобы разрядить обстановку. — Сами мне жаловались!

Отовсюду раздались сдержанные смешки, Мишанин тоже невольно усмехнулся. Даже внешне невозмутимый Кожин не удержался от улыбки. Черный юмор на войне был единственным лекарством от ужаса.

— Информация ценная. Запомним! — продолжая усмехаться, сказал капитан. — А сейчас надо бы и нам подкормиться. И лучше чем–то горячим! Бойцы весь день за холоде, им силы восстановить надо. Что скажешь, Володь?