Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов - Лужецкий Игорь

^{Святой Амвросий}

^{Джованни ди Паоло, 1465–1470 гг. The Metropolitan Museum of Art}

Как человек, получивший превосходное образование (то есть знающий и Платона, и Аристотеля), святой Амвросий пишет о двусоставности человека, о том, что тот состоит из души и тела — классическое для эпохи начало. Но вот дальше Амвросий становится невероятно оптимистичен.

Он пишет, что смерть можно считать злом в том случае, если она вредит душе. Если она душе не вредит, то ничего страшного в ней нет. Не зря же писал апостол, что смерть для него — освобождение. И подкрепляет Амвросий свою мысль молитвой Симеона Богоприимца.

Праведный Симеон упоминается в Евангелии от Луки. История его такова: жил в Иерусалиме Симеон — муж великой учености и не менее великой праведности. Был он священником и служил в Храме. И было ему обетование, что он не умрет, пока не увидит Мессию, Царя Израилева. И когда Дева Мария и праведный Иосиф принесли Младенца в Храм, Симеону открылось, что это не просто младенец, но — Тот самый. И тогда он сказал:

К слову, текст этой молитвы очень часто можно увидеть на могильных плитах священников. Это связано с тем, что, снимая в конце службы литургическое облачение, священник произносит именно эти слова, а конец земной жизни тут трактуется именно как конец очень длинной службы.

Итак, смерть, по мнению Праведного Симеона, — благо, она освобождение. Освобождение из темницы тела, что очень антично и очень по Платону. Но она благо не только поэтому. Она хороша потому, что Симеон праведен. И здесь интересный момент: праведник уже умер для греха, то есть смерти нечего брать, и она не заберет человека с собой, ибо он ей не принадлежит.

И тут я предлагаю остановиться на минуту, чтобы мы могли подробнее разобрать мысль Амвросия, которая разделяется и всей христианской традицией. Смерть — не момент конца биологического существования, смерть — не существование за гробом. Смерть — такое состояние, в котором человек может пребывать и здесь, и там. Равно как и жизнь. Смерть — статика греховной закольцованности бытия, когда движение не является развитием, то есть движением в подлинном смысле этого слова. Амвросий и другие авторы называют это смертью души. И страшна именно такая смерть. Страшна она и здесь, и там, но там — страшнее, так как не будет возможности измениться.

По мысли Амвросия, нужно уже здесь, во время земной жизни, умереть для греха, чтобы иметь жизнь вечную. И теперь встает еще два вопроса: что именно будет жить вечно, какая именно часть нас, ведь очевидно, что тело истлеет? И что такое тот самый грех, для которого нужно быть мертвым?

Ответ на первый вопрос интуитивно понятен: жить после конца земного бытия будет душа. Но что это такое? Отвечая, мы должны будем открыть и упомянутый выше труд святого Амвросия, и еще несколько книг, которые помогут нам пролить свет на интересующий нас предмет.

И начнем мы очень издалека. От времен Гомера и Гесиода. Почему? Потому что Амвросий — человек греко-римской культуры. И его христианство легло на ее базу. По этой причине нам предельно важно понимать, что греки мыслили под душой.

Начинается все очень красиво. Душа — Психея, да-да, та самая вечная возлюбленная Эроса. Мы с вами часто видели их союз, изображенный на классических полотнах, высеченный из мрамора и отлитый в бронзе. Он — прекрасен как бог (а он и есть бог), она — невероятно легка и воздушна, и все пасторально и идиллически настолько, насколько это вообще возможно. Но этот сюжет совсем не прост и, смею полагать, привлекал художников не только красотой юных тел.

Эрос — бог с крайне непроясненной биографией. Каждый, кто излагал миф о нем, отмечал в графе «родители» разное. Акусилай писал, что его родили Эреб (Мрак) и Никта (Ночная Тьма). А были те, кто называл Эреба его родным братом, а вовсе не отцом. Сапфо же полагала, что его родила Афродита от Урана. Симонид с ней соглашался, но лишь наполовину: в отцы Эроса он записывал Ареса. И это далеко не все версии: в орфической традиции считалось, что Эрос родился из яйца, которое сотворил Хронос. Но мне ближе всего изложение Гесиода. Он полагал, что Эроса вообще никто никогда не рождал, а сам Эрос, наравне с Тартаром, Хаосом и Геей, — одна из четырех космогонических сил. То есть наш мир рожден при его непосредственной помощи. Этот вариант мифа мне нравится по той причине, что боги и титаны именно рождают этот мир, а не делают его руками и не приказывают ему явиться и быть. А раз они рождают, значит, должен быть некто, кто их на то подвиг.

^{Купидон и Психея}

^{Антонио Канова, 1794. The Metropolitan Museum of Art}

Стоит иметь в виду, что все описанное выше — не точные философские или богословские дефиниции, а прозрения мистиков и поэтов, мысли на грани немыслимости.

Итак, Эрос влюбляется в Психею, крадет ее, селит в своем восхитительном дворце, но остается для нее незримым. И все у них замечательно и обоюдно, кроме одного: она не видит своего возлюбленного. И Психея, одолеваемая любопытством, однажды идет рассмотреть своего спящего похитителя. Берет свечу и крадется к его ложу. И случайно капает на него горячим маслом, пролившимся из светильника, чем причиняет Эросу нешуточные страдания, которые мучают его еще достаточно долго.

И вот это важный, на мой взгляд, момент. Есть душа, а в ней — силы, чтобы задеть самого Эроса. Ей удается, пусть и случайно, причинить боль тому, кто сам бог и даже (по Гесиоду) больше чем просто бог. Это приводит нас к красивой мысли, что душа есть нечто сильное, хоть и не осознающее своей мощи или не умеющее ею пользоваться. Красиво и другое: душа не видит предмета своего стремления. И третье, не менее красивое: в конце концов наши влюбленные вступят в законный брак, и смертная Психея станет бессмертной, что очень важно для нашей истории.

Теперь перейдем к Гомеру. Он считал, что душа не существует до момента смерти, до ее отделения от тела. Именно в смерти проявляется бессмертная душа. То единственное в человеке, что не умирает. Хотя тут спорно, так как не умирает, по Гомеру, еще и разум, но неясно, можно ли считать его частью души или он самостоятелен.

В книге современного норвежского философа Оле Мартина Хёйстада «История души» эта мысль развивается интереснейшим образом. Хёйстад замечает, что душа нужна не только для смерти, то есть фигурирует не только в момент умирания, но и в любой момент разделения души и тела. Этими моментами он называет моменты религиозного экстаза, пророческого откровения или сложного морального выбора. А нам важно отметить, что в рамках эллинистической культуры все вышеперечисленное обозначается одним словом — кризис. Слово это имеет еще одно значение: суд. Можно сказать, резюмируя мысль Хёйстада, что душа не проявляется вне точки кризиса, вне точки суда.

Итак, отметим первый важный момент: душа есть нечто, что проявляется в кризисе.

Второй вехой в понимании души будет личность Одиссея в произведениях Гомера. Как мы помним, царь Итаки отправится под стены Трои, откуда будет возвращаться домой долгие годы. И его возвращение можно трактовать как историю странствий души. Например, так поступает прекраснейший знаток темы, писатель, богослов и церковный иерарх кардинал Джанфранко Равази. И это странствие, это возвращение он трактует как «образумливание», опираясь на то, что слова nostos («возвращение») и noos («разум») в греческом языке имеют один и тот же корень.