Энтони Капелла - Брачный офицер
Кажется, шепот уплыл в сторону. Джеймс, подняв телефонную трубку, произнес едва слышно:
— Двадцать фрицев у Дюссельдорфа.
Дальний голос ответил:
— Здесь Роджер. Голову пригни, не высовывайся.
Через минуту четыре минометных снаряда грянули один за другим в окоп, где Джеймс только что заметил укрепительные работы.
С одной и той же точки он каждые десять минут определял место для наводки. Пулемет, нацеленный на Кельнский Коровник — уже и не «коровник» вовсе, просто нагромождение изрешеченных камней, — изрешетил объект еще основательней, после того, как Джеймс протелефонировал позицию. Радиовещательный фургон у Берлинской Излучины судорожно заметался было, чтобы убраться восвояси, но британские зенитки разнесли его в щепки. Джеймс подхватил трубку, чтобы назвать очередную цель, как вдруг на другом конце услышал:
— Пора возвращаться, дружище!
— Как, уже?
— Планы поменялись. Снимаемся.
Джеймс различил скрытую радость в голосе из трубки. Может, и в самом деле правда то, о чем все говорят, что со дня на день надо ожидать крупного прорыва. Джеймс снова перевернулся на спину и, извиваясь, развернулся так, что головой оказался по направлению к своим позициям, и начал долгий путь ползком обратно по грязи к относительно безопасному укрытию союзнических траншей, к своему блиндажу.
Этот блиндаж вот уже три недели служил ему домом. Сооруженный предыдущей воинской частью, он был размером примерно в пять квадратных футов с накатом, настеленным железнодорожными шпалами и укрепленным мешками с песком. Шпалы были оклеены старыми американскими газетами, и еще один слой мешков с песком был уложен по периметру внизу, чтобы можно было на них становиться, когда внутрь, что случалось нередко, заливалась вода. Доска на куче мешков с песком служила единственно возможной постелью. Долгие дневные часы Джеймс делил это небольшое пространство, — как, к слову сказать, и постель, — с двумя другими, Робертсом и Херви. О них он не знал почти ничего, но вместе с тем узнал их ближе, чем кого бы то ни было. Многие часы, проведенные вместе в этом узком пространстве под почти не прекращающимся обстрелом обнажили их черты и свойства так, будто они знали друг друга вечность. Жилось в блиндаже весьма нелегко, и в то же время многое упростилось. У Джеймса не было ничего, его не заботили деньги, так как их не на что было тратить, он общался с совершенно чужими людьми, как с близкими друзьями, он не мылся и не менял одежды с тех пор, как их недели две назад в последний раз отправляли в душ.
Когда Джеймс подал первое прошение об отправке на передовую, сначала майор Хеткот просто не поверил своим глазам. Итальянская кампания ведь вступает сейчас в наиболее кровавую стадию, и хотя сообщениям об этом запрещено появляться в газетах, союзные солдаты дезертируют сотнями. Иные простреливают себе ступню или бедро, лишь бы не отправляться в бой, а еще больше народу стало жертвами психических недугов — военных неврозов, неврастений, чего не наблюдалось уже давно, со времен окопных сражений на Сомме. Для человека, уютно пристроившегося в службе полевой разведки, лезть по собственной инициативе в пекло, где другие теряют рассудок, выглядело абсолютным нонсенсом.
Вскоре Джеймс сообразил, что простейший способ добиться своего, это рассказать майору о мотивах, побудивших его отправиться на север. Неверие тотчас переросло в шок. Мало того, что брачный офицер не препятствует бракам военнослужащих с итальянками, оказывается, он сам собирается отправиться на поиски некоей итальянской девицы, на которой намерен жениться. Это утвердило майора в его давних подозрениях, что Джеймс по натуре морально неустойчив и, значит, избавиться от него надо как можно скорее. Джеймсу была предоставлена всего пара часов, чтобы собраться и очистить письменный стол. Времени для того, чтобы посетить «Зи Терезу» и выпить с Анджело по прощальному стаканчику граппы, не оставалось. Не было времени и послать весточку в Фишино, и на то, чтобы взглянуть на закат, превращающий Неаполитанский залив в залитое кровью блюдце. Не было времени на стакан марсалы с яйцом в обществе доктора Скоттеры или на то, чтобы пройтись в последний раз по Виа Форчелла. Времени едва хватило, чтобы черкнуть записку Слону, где Джеймс кратко описал, что произошло, и просил друга, пользуясь своими контактами в контрразведке, навести справки о местонахождении Ливии.
По пути в гавань, откуда ему предстояло отчалить в сторону Анцио, на ум Джеймсу пришел куплет сентиментальной лирической песни, одной из тех, какие пели продавцы нот в городском саду под его окном:
Е tu dice: 'I' parto, addio!’
Talluntante da stu core…
Da la terra da l'amore…
Tiene 'o core 'e nun turna?'
Что бы ни случилось теперь, сможет ли он найти ее, нет ли, но Джеймс почувствовал, будто что-то окончилось, что нынешний этап его жизни вот-вот завершится.
В гавани он отыскал судно-госпиталь, на котором должен был отправиться в Анцио. Судно запоздало из-за ненастной погоды и лишь сейчас с него высаживались пассажиры — грузчики-итальянцы тащили на берег бесконечную вереницу носилок, на которых лежали забинтованные солдаты. Джеймс был поражен, до какой степени многие были измазаны в грязи и в копоти. Они скорее походили на измочаленных школьников, выносимых с игровой площадки, чем на солдат: глиной, точно гипсом, были облеплены их локти и колени. Грязь была на губах, в волосах, даже во рту и в глазах. То тут, то там носилки алели кровью, если санитарам не удалось остановить у раненых кровотечение. Почему так случилось, спрашивал себя Джеймс, что он, столько пробыв в Неаполе, до сих пор не видал, как с таких вот кораблей сгружают искалеченных людей?
Хода до Анцио было всего полтора часа, но для Джеймса это явилось вхождением в совершенно иной мир. Судно встало на якорь в нескольких милях от побережья, ожидая темноты, и Джеймс успел полюбоваться закатом, подобным тем, какие видал в Неаполе. Но вот, негромко содрогнувшись, машины набрали скорость, направив судно в крохотный просвет на дальнем берегу, обрамленный судами всех размеров — миноносцами, моторными катерами, даже парой фрегатов, а также качавшимися заградительными аэростатами, которые вечно напоминали Джеймсу летающих слонов. Он стоял на палубе, глядя на приближавшийся берег. Нигде ни огня, и тишина кругом. Невозможно было представить, что это и есть поле сражения.
Высоко в небе над берегом показался одинокий «мессершмитт», лениво кружа, точно шмель.
— Шли бы вы с палубы! — выкрикнул кто-то из матросов. — Это «Будильник Чарли». Может и нас атаковать, если не подыщет цели получше.
Джеймс следил за бомбардировщиком.
— Почему его так называют?
— Каждый вечер тут как тут. По нему часы можно проверять.
«Мессершмитт», не долго думая, развернулся и ринулся на один из миноносцев. Джеймс стоял слишком далеко, не видел, как стрельнула пушка, лишь клубы дыма обозначили ответный огонь зенитных орудий. Через мгновение самолет, развернувшись, полетел назад в глубь материка, попутно обстреливая берег на бреющем полете.
Внезапно громадный столб воды поднялся из моря в ста ярдах от судна, потом еще один, и еще, — будто выдохи какого-то исполинского кита.
— Началось, — сказал матрос. — Всегда одно и то же. На этот раз несколько 122-миллиметровых.
Словно в ответ на какой-то невидимый сигнал, сумерки расцветились огнями — ракеты летели из глубины материка в сторону берега. Заплясали искры, как от ночного костра. Не сразу Джеймс сообразил, что это от вспышек стрелкового оружия.
— Перестрелка пошла, — определил тот же матрос. — Добро пожаловать в Анцио!
Джеймс прошел на капитанский мостик. Казалось, ни капитан, ни команда особого беспокойства в связи с артобстрелом не проявляли, однако все же двигались в гавань зигзагами. Джеймс разглядел вдоль прибрежной линии длинную вереницу солдат, ожидавших, когда причалит судно, невозмутимо спокойных, невзирая на бомбардировку. Многие лежали на носилках. Внезапно слева снаряд угодил прямо в моторный катер, осветив небо и разбрызгивая по поверхности моря горящее масло. Казалось, на береговом плацдарме уже не осталось места, не обстреливаемого немецкими орудиями. Все чаще над головой проносились снаряды, и столбы вздымаемой воды вызвали в воображении Джеймса ощущение, будто гиганта колют иголками наугад, надеясь проткнуть насквозь.
— Когда подойдем к берегу, — прозвучал сквозь грохот голос капитана, — времени не теряйте. Нам надо всех их загрузить и как можно скорее.
Джеймс кивнул. Едва судно носом врезалось в берег, он выпрыгнул на сухое место. Рев, словно от накатившего состава, возвестил о подлете самого крупного снаряда, взметнувшего громадный гейзер морской воды, которая чуть погодя окатила Джеймса с высоты градом мельчайших брызг. Отряхнувшись, он огляделся, ища, кому доложиться. Возле груды артиллеристских снарядов заметил младшего офицера. И не поверил своим глазам: тот стоял и спокойно сворачивал сигарету. Пригнувшись под потоком шрапнели, Джеймс подбежал к нему, выкрикнув: