Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Я плохо понимал, что он пытается сказать, но так оно было всегда. Понять в точности, о чем он говорит, было решительно невозможно. Он умел скрывать свои грехи под личиной щедрости и величия. Как всегда, одним своим появлением он порождал вокруг глубокое молчание, странное спокойствие и печаль. Своим уходом заставлял задуматься. Он всё побуждал мыслить, даже цветы, птиц и деревья. Его безмятежность и зычный голос завязывались в замысловатые путы, он умел улавливать в силки словесных чар. Я, когда он говорил, всегда терялся, мне казалось, что я иду куда-то, а вокруг сады, фонтаны, бассейны с розовой водой. В голосе его звучала странная нежность, как будто ты стоишь у водопада и тебя овевает брызгами или ты спишь под деревом и ветерок будит тебя поцелуем. Но была в его словах и темная нота, которая будто бы крала у тебя твою личность. И ты оставался расколотым надвое. От него шла тихая волна, внедрявшая нечто внутрь твоего существа, оно поначалу казалось хрупким и обыкновенным, подобно полету соловья из одного сада в другой или падению листа с высокой ветки на землю. И все же, уходя, он оставлял по себе пронзительную боль, источник которой было не обнаружить, боль, которую испытывают люди, когда не понимают друг друга, боль метаний, колебаний, осложнений. Он уходил, и ничто в этом месте на многие дни не могло более забыться сном. Я замечал, что после его ухода даже птиц, деревья и цветы на много ночей одолевала бессонница.

И так он запутывал меня много лет. В то утро, когда я увидел его снова, он оказался таким, как прежде, только вроде как могущественнее, безжалостнее и равнодушнее. Я не понимал, что ему нужно от конченого человека без будущего и зачем ему держать меня в каком-то особняке.

— Дружище Якуб, я ни на что уже не гожусь, — сказал я ему. — Я сам ищу великого забвения. Двадцать один год я провел в песках, днем и ночью стирая воспоминания. Двадцать один год, ночь, ветер, пески, солнце — и я частичка за частичкой начисто стер воспоминания о той ночи. Я слишком слаб, чтобы воспользоваться своим прошлым. Не бойся меня. Пустыня учит ни о чем не просить, совсем ни о чем. У меня давно уже душа мистика, мистика, который смотрит на пески — и ему этого довольно.

Положение вождя не изменило его бытовые привычки. Он умел насмехаться без презрения. Он прижал ладонь ко лбу и изрек:

— Ты всегда был мистиком. Всегда. Я давно уже считаю тебя дервишем.

То была необъятная истина, самая горькая и сложная истина того периода моей жизни. Я сумел выжить один в пустыне. Пустыни мне было довольно, но сейчас я оказался слишком от нее далеко. Я не знал, что делать с внезапной свободой, которую мне предлагали, но которой я не просил.

Якуб-и Снавбар знал, что творится у меня внутри. И невозмутимо произнес своим зычным голосом:

— Свобода убивает, если не проявлять осторожности. Она нас убьет.

В какой-то момент я вдруг понял, что он пытается уберечь меня от свободы, не хочет, чтобы свобода сбила меня с пути. Напрямую я не ответил, но он время от времени делал глубокий вдох в середине фразы, и я замечал некоторую холодность в его глазах. Может, и он заблудился в чарующем лабиринте им же созданных слов. А я почему-то жил в иллюзорной свободе от собственного прошлого.

— Хорошо, что никто не знает, что я жив, — ответил я. — У меня самого вовсе нет никаких ожиданий. Мне никто ничего не должен. Скажи только, зачем ты привез меня сюда, в этот дом? Почему мне не разрешено ни с кем видеться? И кто меня сюда доставил?

— Зачем я привез тебя в этот гостевой дом, затерянный в дальнем лесу? — спросил он после короткого размышления. — Ответ дать непросто.

Я посмотрел на его руки и понял, что он говорит правду. Так было всегда. Когда он говорил, я смотрел не в лицо, а на руки или на окружающие предметы. Остальные сосредоточивались на лице и поэтому никогда не знали, правду он говорит или нет. Один только я знал, куда смотреть, пока он говорит.

— Там чума, — все повторял он. — Или какая другая смертельная болезнь, от которой не скрыться.

Я видел, как он меряет комнату шагами, и знал, что ему хорошо. Рядом со мной ему не нужно было гасить старые воспоминания. При этом ему было все равно, свободен я или нет. В некотором смысле мы были двойниками. Он осуществил все свои мечты, странные давние мечты нашей юности. Я, в свою очередь, осуществил свои, полностью стерев весь собственный внутренний мир. Мы пошли в разные стороны — я через бескрайнюю пустыню, он через богатую событиями жизнь — и в результате оказались в одном и том же месте.

Когда через некоторое время я увидел его снова, в другой обстановке и в другом душевном состоянии, я еще отчетливее понял, насколько мы похожи. Я был дремлющей частью его души, но я проснулся и больше не хотел спать.

— Случается, что успех и смерть — одно и то же, — произнес он, как будто прочитав мои мысли.

Я подумал, что меня он считает призраком, мертвецом. Он убил меня везде, кроме собственной памяти.

С добротой во взоре он произнес:

— Я хотел бы поговорить с тобою о смерти.

— Я не вернулся из мира мертвых, — неохотно ответил я.

Он достал сигарету, зажег и, ни разу не затянувшись, оставил ее в серебряной пепельнице. Произнес, как будто пытаясь меня утешить:

— В определенном смысле мы оба вернулись из мира мертвых. Пустыня и политика — одно и то же. Ни там, ни там ничего не растет. — Не прерывая речи, он подошел к окнам. Мне показалось, что он разговаривает с чем-то, что от него много дальше, чем я. В голосе его были отзвуки волнения и нетерпения, как будто его терзала тяжелая рана. — Музафар-и Субхдам, мой друг, я не могу отправить тебя обратно в грязь этой жизни. Я тебя там не вижу. Ты не один из нас.

Ему всегда виделось, что я вне времени и пространства, я для него жил в мире, отличном от мира всех остальных. И вот он привез меня в этот особняк, чтобы я навеки остался в пределах его вымышленного королевства. Он создал для меня мир, который соответствовал бы его воспоминаниям. Он произнес задумчиво:

— Мы тут проживем до старости, ты и я. Мы тут состаримся, будем смотреть в эти окна и думать. Здесь будет наш дом. Мы будем смотреть на вселенную в эти окна. Вместе откажемся от всего: станем двумя мистиками. Дни и ночи напролет будем беседовать про звезды, деревья и птиц. И придет день, когда мы заговорим на их языках. Мы посвятим свои жизни постижению сути цветов, странному свету, который в ночи льется из дальних пределов. Мы снова займемся своими душами. Ты свою сохранишь в чистоте, я сделаю все, чтобы свою очистить.

И в первый раз за то время, что он говорил, занавески всколыхнулись, листья снаружи устремились в ином направлении, птицы улетели, повисло внезапное молчание. Он устало повесил голову и произнес насмешливо:

— Друг мой, а помнишь, как мы говорили, что после победы революции создадим себе убежище, уютную и опрятную жизнь и посвятим все свои силы наслаждению красотами природы? Да-да. Все свои силы наслаждению красотой цветов, красотой ночи, красотой того, что больше никто не замечает. Помнишь? Помнишь, мой друг?

— Ничего не помню, совсем ничего, — ответил я. — Я много трудился, чтобы стереть всю свою жизнь. Если бы я не убил свой разум, меня бы убила пустыня. Пустыня, дружище Якуб, берет дорогую плату даже за самые мизерные и незначительные воспоминания. Мне долго пришлось выпутываться из прошлого. Ночь за ночью я сидел и бестрепетно изымал его из головы, как будто проводил воробушку операцию на сердце. Прошлое не давало мне заснуть. Оно не давало мне думать; оно вымывало последние проблески надежды из моих слез. Я убил все, что наполняло воспоминаниями мои слезы. Если ты заточен в песках, для тебя нет ничего маловажного. Понимаешь? Нет, конечно. Пески не позволят. Понимаешь? А они нет.

Я говорил и плакал. Как плакал в холодные ночи в пустыне. Уронил голову на руки и плакал. Он тоже, хотя и не понимал всей глубины моей боли, уронил голову на руки и заплакал.

Мы не знали, почему плачем. Медленно вытерли слезы, посмотрели друг на друга. Глаза мои были глазами птицы, которая получила ожог, глядя на далекий горизонт бесплодной желтой пустыни. Его — глазами волка, насытившегося забавой.