Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

— В Авенце, это недалеко. На берегу Лигурийского моря. Мой отец работал на грузовых поездах. Перевозил мрамор в порт.

— Дедушка часто брал меня с собой, — добавляет Анджело.

Далия возвращается. Она нагибается к Анджело и тихо говорит ему что-то на непонятном мне диалекте. Анджело встает из-за стола. Его подруге надо уйти, и она извиняется перед синьорой Страццей. А мне слегка улыбается на прощание. Анджело провожает Далию к двери, и они еще о чем-то говорят. Он снова идет к столу.

— Аличе, дочь Далии, просит ее вернуться. Далия просит ее извинить.

— Итальянская версия этого имени очень красивая. Bella. У нас бы сказали «Элис».

— Этот ребенок всеми крутит как хочет, — бубнит себе под нос синьора Страцца.

— Мама! — возмущается Анджело.

— Опять ты мне рот затыкаешь!

Хозяйка встает из-за стола и направляется в кухню. Как ветеран семейных ссор за столом, я стараюсь не подливать масла в огонь. Синьора Страцца вносит основное блюдо и ставит его рядом с Анджело.

— Надеюсь, вам нравятся спагетти с горошком и сливками.

Я накручиваю на вилку пару нитей. Сливочный соус очень нежный, а каперсы и горошек имеют выраженный вкус и похрустывают. Конор не соврал, синьора Страцца отлично готовит. Хозяйка понижает голос и обращается к сыну на местном диалекте, с которым не справится ни один машинный переводчик. Похоже, речь о Далии и ее дочке. Синьора Страцца совсем как моя мать — не умеет отпустить ситуацию, а когда пытается, все равно уходит в пассивную агрессию. Диалог Анджело и его матери весьма эмоционален, того и гляди разгорится ссора. Но я продолжаю накручивать и есть спагетти. Сказать по правде, мне все равно, чем у них закончится, лишь бы мне дали добавку.

— Как вы это готовите? — вклиниваюсь я в жаркую беседу.

— Горошек запекаю с чесноком, а каперсы обжариваю, — объясняет синьора Страцца.

Старый трюк, отточенный на Филли Баратте, всегда срабатывает. Когда моя мама все больше заводится и вот-вот обрушится на всех ураганом, ее надо отвлечь. Самый верный способ — спросить рецепт чего-нибудь.

— Вы любите готовить? — спрашивает синьора Страцца.

— Обожаю. Меня всему научили бабушки. Бабуля Би родом из Апулии, с ней я освоила приготовление домашней пасты. А остальное переняла у бабушки Монте. До эмиграции ее семья — Монтини — обитала в Карраре.

Синьора Страцца опускает вилку.

— У реки когда-то жили Монтини.

— Должно быть, это мои! Бабушка рассказывала про реку.

После обеда Анджело готовит кофе. Он ставит на стол три креманки с ванильным джелато и заливает его горячим пряным эспрессо.

— Affogato, — говорит он.

— Мой любимый десерт, — отвечаю я, смакуя сливочное мороженое с кофейной ноткой.

Иногда после работы вместо ужина мы с папой позволяли себе эту изысканную итальянскую замену молочному коктейлю. Италия и Нью-Джерси многим похожи, хотя бы по части десертов.

Мы с Анджело убираем со стола. Я собираюсь помочь хозяйке с посудой, но она отнимает у меня кухонное полотенце и вешает его на крючок.

— Идите. Вы и Анджело. La passegiata [83], — велит синьора Страцца, энергично жестикулируя. — Идите!

— La passegiata? — предлагает мне Анджело.

— С удовольствием.

Вслед за Анджело я выхожу на улицу, и мы гуляем по крытой галерее у площади.

Может быть, я додумываю, но синьора Страцца была приветлива со мной и холодна с Далией. Выглядит как-то подозрительно, так что я решаю расспросить Анджело.

— Ты не рассказывал матери, что мы целовались?

— Ну кто так поступает?

— Может быть, человек, который позвал к ужину свою девушку и не сказал об этом жиличке из мансарды, которую пригласил на тот же ужин?

— Думаешь, я поступил плохо?

— Ты признался Далии, что поцеловал меня?

— Нет.

Я замираю прямо посреди площади.

— Мне кажется, Анджело, что ты морочишь мне голову.

— Что это значит?

— Ты из тех парней, которым одной женщины недостаточно.

— Ответь-ка на вопрос. Твой брак распался. Ты что, проснулась как-то утром и поняла, что все кончено?

— Разумеется, нет.

— Наверное, долго думала?

— Ну да. Такое требует времени.

— Вот как. А другим людям в отношениях, значит, время не положено?

Я молчу. Доктор Вероника учила меня не отвечать на риторические вопросы.

Анджело продолжает:

— Мне предложили работу в Милане. Просто отличную. А Далия не в восторге. Ей нужны серьезные отношения, а я, выходит, должен отказаться от места. Если честно, я бы давно уехал, если бы не мама. Совестно оставлять ее одну так скоро после смерти отца.

— Подходящий момент никогда не настанет, — замечаю я, пряча руки в карманы.

Говорим мы немного. Просто бредем по переулкам до академии, но на свежем воздухе так хорошо, к тому же я рада возможности сжечь калории. И вот мы уже около дома. Анджело придерживает для меня калитку.

— Спасибо за компанию! — бросаю я и быстро шмыгаю внутрь, чтобы не допустить никаких нежностей. Взбираюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, но тут он окликает меня.

— Я не такой, как ты думаешь.

— Все мы не такие, — отрезаю я и поднимаюсь дальше. Добравшись до квартиры, выхожу на балкон вместе с телефоном, сажусь в кресло и начинаю писать.

Мама уже ждала меня. Я зашла с главного входа, не через подвал: все равно она позвала бы на разговор и пришлось бы еще по лестнице подниматься. Так повелось с самого детства. Я приходила с вечеринки или вылазки с друзьями, а на кухне меня ждали попкорн и допрос. Я выбалтывала все на свете: кто протащил на выпускной бутылку джина, кто курил травку в раздевалке, кто хвастался, что уже занимается сексом. Слушать мама умела. Она не ограничивалась теми крохами информации, что скармливала ей я, а жадно заглатывала услышанное на улицах Лейк-Комо, и ее база данных раздувалась, как рыба-шар.

— Я сварю кофе, — улыбнулась мама.

Она была уже в халате, но не сняла макияж и золотые серьги-обручи из числа приличных. Это могло означать лишь одно.

— У вас было собрание Сестринства?

— Ты представляешь, президентом избрали Тути Филинго! — поделилась мама, ставя на стол сахар и сливки.

— А тебя кем?

— Секретарем. Самая худшая должность. Получила по заслугам. Это мне за то, что не поработала на празднике в киоске с pizze fritte [84]. За все в жизни приходится расплачиваться.

— Ты хотя бы прихватила нам печенья?

— Вот, разложила на тарелке, — ответила мама, подвигая печенье в центр стола. — Семислойное у Андреаны Коменски просто божественное.

— Давай его сюда.

Я сняла фольгу с бумажной тарелки. От запахов шоколада, арахиса, карамели и кокоса слюнки так и потекли. Мама поставила на стол две чашки кофе.

Я накрыла ее ладони своими. Мама подгадывала походы на маникюр ко дням, когда Сестринство устраивало собрания в церкви. Руки у нее были мягкие-мягкие, с идеальным французским маникюром: розовые ногтевые пластины с белой полоской на кончике. На помолвку отец подарил маме кольцо с небольшим бриллиантом. Позже она дополнила его вторым камнем, доставшимся ей после смерти бабушки, и теперь носила кольцо с двумя круглыми бриллиантиками, посаженными рядом. Как совиные глаза.

— Когда я умру, разделите кольцо. Один камень тебе, один Конни. Пополам. Без ссор.

— Мам, оставь кольцо Конни. Не будем мы пилить твои украшения.

— Но это лучшее! Остальные все так себе. — Мамины брови собрались в одну длинную черную ниточку, будто спущенная петля при вязании крючком. — Все должно быть по-честному. Я никого из детей не выделяю. Все равны.

— Я люблю тебя, мам.

— Я знаю.

— Люблю, хоть ты и чокнутая.

— Ну зачем ты так, Джузеппина? Вовсе я не чокнутая. Просто всегда вкладываю всю душу.