Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

10

Сарьяс-и Субхдама называли Профессором с тележкой. Именно его молодой ум помогал сотням юных уличных торговцев разобраться в замысловатой и запутанной геометрии базара. Он повязывал лоб красным носовым платком, в одну руку брал турецкую сигарету, в другую тросточку.

Это он перемещал с места на место детишек, продававших молоко, и ставил за кузнечными рядами, а торговцев маслом передвигал к выходу из мечети, поближе к рядам, где продавали кур. Торговцев зеркалами он располагал ближе к кайсари, а торговцев лекарствами переставлял от вонючих базарных луж на чистые тротуары в центре города — в результате они оказались в соседях у продавцов книг и картин. Именно он умел сотворить точно из воздуха проход, по которому торговцы могли скрыться со своими тележками, именно он превратил десятки пустырей, заброшенных складов и неиспользуемых двориков в укрытия для торговцев и даже выставлял там на ночь охрану. Он мечтал составить кодекс базара и начертить план иного города, иного мира.

Знавшие его близко говорили, что он умел убеждать. Вокруг него роились сотни детей, которые, не будь у них тележек, вынуждены были бы взяться за оружие, вернуться к себе в темные грязные деревни или уехать из страны с одной из многочисленных групп мигрантов. Сарьяс лучше других знал, что их жизнь полностью зависит от той странной игры, в которую они играют внутри причудливой геометрии города. Сам он был речист не по годам. Однажды темной ночью, после долгого спора, он сумел убедить некоего журналиста, что никто на земле не имеет ни малейшего права принуждать этих детей к возвращению к себе в деревни. В момент появления журналиста Сарьяс и его друзья сидели вокруг чайника и мерцающих углей на жаровне. Журналист, стройный, с прямыми волосами и в очках в белой оправе, был с виду приятным молодым человеком, но буквально источал высокомерие, свойственное тем, кто ставит деревенских даже ниже собак. Отец его был директором школы, мать — служащей в совете по бюджету; он всю свою жизнь носил чистые рубашки и проводил время в университетских кафе и редакциях газет. Некий кузен регулярно присылал ему духи со склада «Л’Ореаль» во Фрайбурге. В ту ночь он пришел на базар написать длинный очерк о «животных, которые вместо того, чтобы засорять собой город, лучше бы вспахивали заброшенные поля Курдистана».

Из всех уличных торговцев один только Сарьяс-и Субхдам читал газеты. В момент появления журналиста он сидел на корточках у жаровни. Журналист, в облегающих джинсах и белой рубашке, считал себя корифеем журналистских расследований, вынужденным по работе наведываться в самые неожиданные места и говорить со всякими странными людьми. Тот визит к торговцам с колес он считал особенным событием.

В ту ночь у костра журналист говорил об изобильных урожаях и о поголовье скота, Сарьяс же говорил об изобилии никому не нужных неприкаянных беспризорников, которые с четырехлетнего возраста выживают на улице. Журналист говорил о шарме городов, о чистых тротуарах и праве водителей на достаточное пространство для своих машин, а Сарьяс — об утраченной красоте этих детей, к числу которых принадлежит и он сам, которые вынуждены умываться в вонючей луже, потому что у них нет доступа к чистой воде. Журналист ратовал за возвращение крестьян в деревню, Сарьяс — за возвращение людей к сносной жизни. Журналист сетовал, что поля зарастают и требуют плута; Сарьяс говорил о десятках тысяч детей и подростков, которым никогда уже не жить счастливой жизнью, ни в селах, ни в городах. Думая об этом сейчас, я понимаю, что этих детей так же носило без цели по городам и весям, как вот нас уже десять дней носит по морю.

Вечер, когда Сарьяс победил журналиста (так это сформулировали молодые уличные торговцы), стал одним из самых важных в его жизни. На следующий день в газете появилась его фотография рядом с «Подносом Кажаль». Он напоминал средневекового рыцаря со своим скакуном. На этой фотографии из угла рта у него свисает длинная сигарета «Мор», в руке он держит толстую трость и ослепительно улыбается в камеру. Я не видел больше ни одной другой такой же четкой его фотографии. Что странно, имя Сарьяс-и Субхдама не упомянуто ни в заголовке, ни в самой статье. Теперь мне кажется, что, если бы имя все-таки упомянули, истина всплыла бы раньше.

С того самого дня друзья и прозвали его Профессором с тележкой. Сарьяс, в отличие от многих других юнцов, никогда не нарывался на стычки с полицией и инспекторами. В конце концов, полицейский тоже человек, и вечером ему нужно чем-то накормить дома детей. Все торговцы платили полицейским малую мзду, чтобы снискать их расположение и предотвратить кару. Все знали, что именно Сарьяс стал автором тайного соглашения между полицией и детьми, которым предстояло почти всю жизнь провести на тротуарах и в вонючих базарных лужах.

Но разве тогдашние полицейские не были такими же юнцами, как Сарьяс и его друзья? Они были молоды, им нужно было по мере сил обеспечивать своих жен, чтобы те не оказались на улице и не попали в руки богатых торговцев; они стремились обручиться как можно раньше, чтобы какой-нибудь пришелец издалека не умыкнул их суженую — потом вовек больше не увидишь. Если бы все пошло должным чередом (а оно не пошло), Сарьяс-и Субхдам мог бы сдружиться с теми самыми людьми, которые в один злосчастный вечер отнимут его жизнь.

Именно благодаря соглашению между Сарьясом и молодыми полицейскими армия тележек просуществовала так долго: действовала его блистательная стратегия игры в прятки.

А это был тот еще спектакль: стоило полицейским появиться и обрушить на тележки удары своих дубинок, торговцы поднимали коллективную бучу, начинали орать и только потом шмыгали в боковые улочки и переулки. Это было тщательно просчитанное представление, сочетание правды и вымысла, игра, в правилах которой всегда находилась лазейка, позволявшая двум группам бесправных и дальше зарабатывать себе на жизнь. Сарьяс-и Субхдам лучше других понимал, что играть нужно осмотрительно, иначе геометрия нарушится и узкие городские проулки запросто превратятся в опасные ловушки. Но рынок — лесная чаща, и навсегда ею останется.

В те дни он стоял рядом со своей тележкой, молодым звонким голосом приглашая покупателей приобрести лучшую брюкву на свете и полакомиться перцами, что вкуснее чем пахлава. Модулируя интонации, он призывал поглядеть на свекольную ботву, развесистее какой мир еще не видывал, на огурцы, что растекаются во рту священной водой Замзама [21]. Он кричал, что сливы его родом из любимого сада Аллаха в раю, что вот эту грушу посадил ангел Джибраил [22], а гранаты — ах, дамы, гранаты! — излечивают от слепоты.

И вот тут внимание, друзья мои. Когда Сарьяс кричал про гранаты, он имел в виду не какой-то там вымышленный фрукт. Нет, это была аллюзия к истории, в которой и сокрыта вся суть, истории про слепого мальчика, исцелившегося гранатом.

Нет, не буду я вам сегодня рассказывать про Мухаммад-и Дилшуша, Сарьяс-и Субхдама, Насим-и Шазада и их связь с гранатовым деревом, исцеляющим от слепоты. Слишком рано нам обращаться к сокровенной сути нашего рассказа. Похоже, много еще ночей нам скитаться по морю. И если Аллах придет к нам на помощь и история прервется, когда мы достигнем берегов хоть какой-то страны, если береговая охрана нас арестует и разлучит, не переживайте о том, что вы не услышали конца. В конце находитесь вы. Это суденышко и есть самый конец истории. И если завтра оно затонет, но один из пассажиров доплывет до берега, он сможет продолжить с той точки, в которой я остановился. Я могу умолкнуть прямо сейчас, и любой из вас подхватит нить повествования, главное — чтобы завершилось оно тоже здесь, на этом судне. На судне, затерявшемся в море, судне, чья судьба и путь нам неведомы. Это судно — поскольку мы не знаем, куда оно нас доставит, — и есть единственная концовка этой истории.