Владимир Орлов - КАМЕРГЕРСКИЙ ПЕРЕУЛОК
Удручало Соломатина то, что в подстрекателях к действиям и даже в советчиках у него оказывался теперь один лишь Ардальон Полосухин. Впрочем, чему было расстраиваться? В одиночество загнал себя он сам. Никому он не верил и никого не желал допустить себе в душу. С Павлом Степановичем Каморзиным, даже и при походах по вызовам, он общался очень сухо. А Павел Степанович иногда выглядел блаженным, заглядывал вдруг в глаза Соломатину и сообщал радостно: «Она вернется! Ты читал? Бочка ищет свое место! И найдет! Выкажет неуважение негодяям и вернется!» Однажды Соломатин не выдержал и спросил: «И что вы с ней будете делать?» «Как что? - удивился Каморзин. - Разговаривать. Беседовать. Раз в ней такой исторический смысл. И за Сергея Александровича радоваться. Ведь многие не верили, что он титан и пророк!» «Да, - неожиданно продолжил Каморзин, - о тебе племянница спрашивала. Елизавета. Куда ты пропал. Я дал ей наш служебный телефон». Соломатин сразу же попросил, кого мог, не подзывать его к женским голосам.
А Полосухин звонил и на служебный. Опять со своими глупостями по поводу кинжала, револьвера, Севы Альбетова и квартиры Олёны Павлыш. Соломатин обозвал его идиотом и разговор прекратил. Потом подумал: а из-за чего, собственно, стоило злиться-то? Опять он будто бы посчитал, что презент Павла Степановича и впрямь отыскался, и в нем были кинжал, револьвер и еще что-то чудесное. Соломатин даже разулыбался. Решил перезвонить Полосухину и извиниться. Но Полосухин позвонил сам.
– Извини, Ардальон, я погорячился, - сказал Соломатин в мобильный.
– Андрюша, - услышал он, - я вовсе не какой-то Ардальон. Меня зовут Елизаветой.
И она замолчала. Молчал и Соломатин.
– Ну что, Андрюша, - произнесла, наконец, Елизавета, - кнопку ты нажать не решаешься? Может быть, это сделать мне?
– Не стоит… - еле выговорил Соломатин.
– Не стоит, так не стоит, - сказала Елизавета, будто и без всякой радости. Скорее по-деловому. - И если не стоит, тогда договоримся о встрече. Когда у тебя кончается смена?
– В шесть…
– Ну вот, в полседьмого я буду на Бульваре у нашей скамейки. У тебя еще есть время подумать. Ты ведь знаешь, чем все сегодня у нас может закончиться…
– Знаю, - твердо, хозяином судьбы, хотя бы своей, заявил Соломатин.
Погода в Москве прохладней не стала. Но ветерок, ехидный, порывистый, заставил Соломатина поднять воротник куртки. Минут пять возле «нашей» скамейки Соломатин простоял в одиночестве. Покуривал, посматривал в сторону двух поэтов на углах мистического треугольника. Но назначившая свидание подошла к нему от Гоголя с Тимирязевым.
– Извини, Андрюша, пробки на Садовом, - сказала Елизавета. - Машину поставила на Бронной, возле театра.
Все те же милые Соломатину связанные Лизиной рукой изделия украшали барышню, но нынче вместо дубленки ее утепляла коричневая шубейка с мелкими завитками.
– Каракульча, - ответила Елизавета взгляду Соломатина. - Этой осенью в моде. Приобрела вчера.
– Раз в моде, стало быть, недешевая…
– Недешевая, - согласилась Елизавета. - Полная шуба из каракульчи не дешевле норковой. И юбка на мне новая, погляди (шубейка была распахнута). «Тюльпан». Видишь, складки расширяются от талии и сужаются к коленям. Тебе нравится?
– Нравится. Мне все в тебе нравится. Мне не нравятся мои штаны и моя потрепанная куртка, и особенно ее пустые карманы! - грубо сказал Соломатин и сразу же пожалел о сказанном: он, что, плачется, что ли, пожалеть себя вынуждает?
– Это правильно, - сказала Елизавета.
– Ты дразнишь меня?
– Очень может быть, что и дразню, - сказала Елизавета. - Но унижать не собираюсь. Выбор все равно делать тебе. Ты человек свободный и независимый. И ставить тебя в условия, какие ограничат или хотя бы раздосадуют твои свободы и независимость, я не намерена. Я тогда унижу и оскорблю саму себя. Хотя положение оскорбительнее моего вряд ли можно себе представить.
– Экий пафос… - пробормота�