Номер 11 - Коу Джонатан
![Номер 11 - Коу Джонатан](/uploads/posts/books/289137/289137.jpg)
Номер 11 - Коу Джонатан краткое содержание
Это роман о сотнях крошечных связей, что пронизывают общество, соединяют миры отдельных людей и определяют всех нас. Это роман о вине и невинности и о том, что мы живем во времена, когда больше не осталось невинных. Это роман о последнем великом сражении между политикой и комедией, и нам лишь остается надеяться, что комедия победит. Это роман о том, как легко сделать из всех нас дураков. Это новый роман Джонатана Коу, который лучше всех умеет в истинном свете показать мир, в котором мы живем.
Однажды маленькая Рэйчел гостила у бабушки и увидела странную Птичью Женщину. А в свой следующий приезд нашла в лесу одну зловещую штуковину. А потом Рэйчел выросла и стала взрослой. И начала встречать куда более странных людей и натыкаться на куда более зловещие вещи. Обычная девушка оказалась в самом центре паутины. Но паутины чего? И чьей паутины?..
Притягательный, загадочный, умный, безжалостно насмешливый новый роман, вне всякого сомнения, одного из самых-самых современных писателей. «Номер 11» вырос из двух любимых многими романов Джонатана Коу – «Дома сна» и «Какое надувательство!».
Джонатан Коу
Номер 11
© Елена Полецкая, перевод, 2016
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2016
© «Фантом Пресс», издание, 2016
Памяти Дэвида Ноббса [1] , указавшего мне путь
— Это наследственное, понимаете? Безумные, как шляпники, помешанные, чокнутые — все до единого. Потому что, видите ли, Майкл, наступает такой момент… — Он подался вперед и ткнул шприцем в его сторону. — …наступает такой момент, когда алчность и безумие уже практически неразличимы. Можно сказать, что это одно и то же. И приходит еще один момент, когда готовность мириться с алчностью, сосуществовать с нею и даже способствовать ей тоже превращается в безумие. [2]
Черная башня
Другая половина нашей планеты окутана тенью и мраком.
1
Башня, черная, круглая и блестящая, вздымалась в небо, в шиферного оттенка небо позднего октября. Топая по пустоши в ту сторону, где за тучами пряталось солнце, Рэйчел с братом видели башню в обрамлении двух деревянных скелетов — ясеней, утративших листву. Под деревьями обнаружилась скамейка, откуда Беверли был как на ладони: крест-накрест пересекающиеся цепочки домов, а над ними — серовато-кремовые, в тон, шпили монументального кафедрального собора.
Николас плюхнулся на скамейку. Но не Рэйчел, в ту пору шестилетняя, восемью годами младше брата, — ей не терпелось подбежать к черной громадине, приблизиться к ней вплотную. Оставив брата отдыхать, она пошлепала по изрытой коровьими копытами грязи к подножию башни, а подойдя, прижала руки к блестящей черной кладке. Не отрывая ладоней от стены, Рэйчел задрала голову, поражаясь огромности башни, ее идеальной округлости, и ей чудилось, что башня опрокидывается назад, в хмурое низкое небо, в котором с протяжными криками нарезала круги стая грачей.
— Что здесь раньше было? — спросила она брата, когда тот подошел к ней.
Николас пожал плечами:
— Кто его знает. Может, мельница.
— Давай заберемся внутрь.
— Все входы заложены кирпичом.
Башню опоясывала деревянная скамья, Николас сел, и Рэйчел устроилась рядом, вглядываясь в его бледно-голубые непроницаемые глаза, и, несмотря на всю их холодность, она думала, как же ей повезло, как посчастливилось, что у нее такой брат, красивый и умный. Она надеялась, что со временем и ее волосы приобретут такой же светлый оттенок, губы — ту же идеальную форму, а кожа — бархатистую гладкость. Рэйчел прижалась к его плечу, но не слишком тесно. Быть надоедливой сестренкой-плаксой ей не хотелось, а еще она не хотела, чтобы Николас с чрезмерной ясностью осознал: в этом чужом и незнакомом городе без брата ей было бы совсем невмоготу.
— Что, замерзла? — Николас глянул на нее сверху вниз.
— Немножко. — Рэйчел чуть-чуть отодвинулась. — Интересно, у них там тепло?
— Конечно. Зачем ехать в отпуск туда, где холодно.
— Жалко, нас не взяли. — Рэйчел вздохнула.
— Не взяли — значит, не взяли. И хватит об этом.
Оба помолчали, и каждый в который раз тщился понять, по какой такой загадочной причине родители уехали без них, да еще в каникулы. Холод давал о себе знать, и Николас вскочил:
— Подъем. Иначе церкви нам не видать, скоро стемнеет.
— Не церкви, а собора, — поправила Рэйчел.
— Что собор, что старая большая церковь, разницы никакой.
Он быстро зашагал по тропе, ведущей к главной дороге; Рэйчел приходилось бежать, чтобы не отстать, но вскоре они сбавили темп, завидев двух человек, двигавшихся навстречу. Один в инвалидной коляске, точнее, одна — на вид старая-престарая, закутанная в шерстяные одеяла, оберегающие от предвечернего морозца. Лица ее они не видели: голова устало клонилась на грудь, шелковый платок сползал на глаза. Приглядевшись, дети поняли, что старуха крепко спит. Коляску по ухабистой тропе толкал молодой парень в кожаных байкерских штанах и куртке, толкал одной рукой, левую, нагруженную чем-то, он держал на отлете. Что он нес, издалека было не разобрать, но по мере приближения этих двоих «поноска» мало-помалу принимала очертания — и дети вытаращили глаза, — очертания птицы. Догадка внезапно и эффектно подтвердилась, когда «поноска» расправила впечатляющего размаха крылья и медленно ими захлопала — черный силуэт на фоне серого неба, скорее гибридный мифический зверь, нежели настоящая птица; во всяком случае, Рэйчел прежде ничего подобного не видывала.
Николас стоял не шевелясь, Рэйчел крепко стиснула его руку и с облегчением ощутила слабое ответное пожатие, его голая ладонь холодила ее ладошку даже сквозь толстые колючие варежки. Они растерянно смотрели, как парень в мотоциклетной коже ставит на тормоз кресло и что-то говорит птице, в ответ та послушно перелетает с его руки на подлокотник кресла. Высвободив таким образом обе руки, парень сперва позаботился о своей подопечной — поправил одеяла и понадежнее укутал старушку. А потом занялся птицей.
Рэйчел робко подалась вперед, пытаясь увлечь за собой брата.
— Ты куда? — одернул ее Николас.
— Нам ведь надо идти дальше, правда?
— Надо. Но, по-моему, лучше переждать.
Парень достал длинную бечеву с грузилом и медленными, размашистыми движениями принялся раскручивать ее над головой. Главная дорога была пуста, и стояла такая тишина, что дети отчетливо слышали мерное, с оттяжкой, всжж бечевы, рассекающей воздух. Они даже слышали хлопанье крыльев пустельги (теперь они не сомневались, это пустельга), когда птица взлетала, с убийственной меткостью нацеливаясь на мясо, привязанное к концу веревки, но, однако, всякий раз промахивалась, потому что парень уводил добычу у нее из-под носа, демонстрируя чудеса ловкости и быстроту реакции. Упустив мясо, птица падала вниз, почти до самой земли, и, перевернувшись, снова резко набирала высоту, а исчерпав длину своей параболы, зависала в небе на краткий миг и опять с нечеловеческой скоростью и неумолимостью снаряда падала вниз к заветному угощению — лишь затем, чтобы кусок снова в самый последний миг просвистел мимо ее хищного клюва.
После того как этот забавный ритуал повторился несколько раз, Николас с Рэйчел начали потихоньку продвигаться вперед. Парень не двигался с места, размахивая приманкой над головой, и дети благоразумно сошли с тропы, чтобы не попасть под траекторию бечевы. Но сокольничему этого показалось мало. Ни на секунду не отрывая глаз от птицы, он крикнул громко, угрожающе:
— В сторону, черт вас дери! В сторону!
Но не свирепость окрика изумила детей, а голос — высокий, пронзительный и безусловно женский. И теперь, когда они находились всего в нескольких ярдах от натянутой как струна фигуры, облаченной в кожу, они поняли свою ошибку. Это была женщина — лет тридцати пяти, наверное; впрочем, оба часто промахивались, определяя возраст взрослого человека. Белые впалые щеки в пятнах румянца, волосы острижены до решительного и бескомпромиссного армейского «ежика», уши и нос усыпаны серебряными колечками и гвоздиками, вся шея расписана жутковатой сине-зеленой татуировкой, неведомо что обозначающей. Более страшной женщины Рэйчел никогда не встречала. Даже Николас, похоже, был озадачен. И, словно мало пугающей наружности, голос женщины звенел от возмущения наглостью каких-то детишек, что осмелились вторгнуться на территорию, принадлежащую исключительно ей и птице.
— Вон отсюда! Проваливайте! — орала она. — И подальше! Или вы совсем идиоты?!
Николас сжал руку сестры и круто повернул влево, прочь от опасной зоны. Они так торопились, что рванули едва ли не бегом. Лишь ярдов через двадцать дети остановились и оглянулись. Этот миг живой картиной навсегда отпечатается в памяти Рэйчел: Бешеная Птичья Женщина (так она будет ее называть) с яростной энергией и сосредоточенностью раскручивает приманку над головой; птица с несусветной скоростью и напором бросается вниз на добычу и опять взмывает вверх, раздосадованная, но не смирившаяся с поражением; за их спиной черная башня, высокая, неприступная, клонящаяся к горизонту; перед ними — старуха в инвалидном кресле, очнувшись, она жадно наблюдает за птицей, ее ярко накрашенные губы растянуты в восторженной улыбке, и она подначивает пустельгу: «Давай, Табита! Не дрейфь! Хватай мясо! Табита, цап его!»