Продана (СИ) - Марухнич Фиона

— Самодовольный индюк, — бурчит она, но не отстраняется, позволяя мне прикрепить нож к её бедру, спрятав под платьем.

Мои пальцы скользят по её бедру, намеренно лаская кожу. Останавливаюсь на том месте, где нужно прикрепить ремешок, и слегка сжимаю кожу. Чувствую её дрожь и слышу тихий стон. Поднимаю взгляд, наблюдая, как тяжело вздымается её грудь, как она прерывисто дышит.

— Там слишком опасно? — шепчет она сбивчиво, глядя на меня сверху вниз.

— Я хочу быть готовым ко всему. Ты уже показала свою способность использовать оружие, так что…

Намекаю на то, как она поранила мою бывшую любовницу – Джулию. Замечаю колючий взгляд Миланы, она прекрасно помнит о ком речь. И эта вспышка ревности только больше заводит меня.

— Не злись, лисёнок, между нами больше ничего нет, ты знаешь это…

Опускаю голову и целую её в бедро, затем… не могу удержаться и кусаю её туда же. Она вздрагивает, и запускает пальцы в мои волосы, немного сдавливая у корней.

— Ты трахал её в первый же день, после того, как я появилась в твоём доме, и после этого ты говоришь о том, чтобы я не злилась? Ты настоящий ублюдок!

Заправляю её платье обратно и поднимаюсь перед ней. Она кажется такой хрупкой, ниже меня на голову, но смотрит на меня так, будто возвышается надо мной. Ревнивая, гордая, моя.

— Я ненавидел тебя… ты знаешь, с тех пор всё изменилось, — отвечаю ей просто, подавая руку, чтобы помочь выйти из машины.

— А я тебя продолжаю ненавидеть, — парирует она, беря меня за руку, и продолжая испепелять взглядом.

Усмехаюсь. Эта девушка меня точно погубит.

Помогаю Милане выйти из лимузина, моя рука крепко сжимает её ладонь, пока она грациозно спускается на гравийную дорожку. Её платье слегка колышется от ветерка, и я не могу не отметить, как оно облегает её формы, подчёркивая каждую линию, которую я так хорошо знаю наизусть.

Она берёт меня под руку, обхватывая локоть крепко, почти цепляясь, словно я – её якорь в этом чужом, враждебном мире. Мы не выглядим как влюблённая парочка, разгуливающая по романтическому саду, нет, это больше похоже на эскорт – я веду её, как телохранитель, как хозяин, который не позволит ничему коснуться своего.

Её пальцы впиваются в мою руку чуть сильнее, чем нужно, и я чувствую лёгкую дрожь в ней, которую она старается скрыть. Это заводит меня, напоминает, что под этой маской уверенности она всё та же моя лиса, готовая драться или бежать, но теперь всегда рядом со мной.

Из припаркованных неподалёку мерседесов выходят мои люди. Я бросаю на них быстрый взгляд – короткий кивок, почти незаметный, но они понимают.

«Следуйте за мной, держитесь на расстоянии, но будьте готовы», — говорит этот взгляд.

Они рассредоточиваются, двигаясь бесшумно, и мы все вместе направляемся к огромным кованым воротам виллы Дона. Эти ворота – настоящее произведение искусства: высокие, не меньше четырёх метров, с резьбой в виде переплетающихся лоз и геральдических символов, которые кричат о власти и деньгах. За ними – мир, где каждый шаг может стоить жизни, и я чувствую, как адреналин пульсирует в венах, делая мир острее, ярче.

Милана идёт рядом, её каблуки цокают по гравию в унисон с моими шагами.

Наклоняется ближе ко мне, и тихо шепчет, так, чтобы услышал только я:

— Твой Дон кажется ещё большим напыщенным индюком, чем ты сам. Глянь на эту показуху – будто он король Сицилии, а не просто босс в Нью-Йорке.

Я окидываю взглядом виллу, и, чёрт возьми, она права. Это не просто дом – это чёртов дворец, раскинувшийся на добрых 2000 квадратных метров, если не больше. Моя собственная вилла огромна, но здесь всё кажется бесконечным, как будто Дон специально растянул пространство, чтобы подавить любого, кто сюда сунется. Сад тянется на сотни метров: идеально подстриженные розовые кусты – красные, белые, пионовые, все сорта, что только могут выжить в этом проклятом нью-йоркском климате, – чередуются с фонтанами, где вода плещется под подсветкой, и аллеями из магнолий и клёнов, которые осенью просто пылают золотом, как будто кто-то вылил туда ведро расплавленного золота. Слуги снуют повсюду: лакеи в белых перчатках несут подносы с шампанским, садовники в униформе подрезают кусты, а где-то вдали мелькают фигуры охранников с рациями.

Всё это – цирковое представление, демонстрация силы, напоминание, что Дон не просто богат, он – император своего маленького королевства. Роскошь сочится из каждого камня: мраморные колонны у входа, золотые акценты на балконах, даже воздух здесь пахнет деньгами и жасмином.

Я усмехаюсь тихо, не поворачивая головы, чтобы не привлекать лишнего внимания, и вполголоса отвечаю, чувствуя, как её хватка на моей руке усиливается:

— Дон любит роскошь, amore mio. Это его способ показать статус – "я выше всех, я контролирую всё". Он демонстрирует это не для красоты, а чтобы напомнить этим идиотам: один неверный шаг, и ты потеряешь не только голову, но и всё, что у тебя есть. Моя вилла – это крепость, а его – чёртов тронный зал.

Она фыркает тихо, её губы кривятся в ироничной ухмылке, пока мы приближаемся к воротам. Её глаза скользят по массивным створкам, по фигурам слуг, которые кланяются на расстоянии, и она шепчет снова, с той самой искрой вызова в голосе:

— Он ничем не лучше тебя. Такая же напыщенность, только с большим бюджетом. Вы, итальянцы, все одинаковые – строите дворцы, чтобы прятать свои маленькие коронки... — кидает беглый взгляд на охрану по периметру, и добавляет: — возможно маленькие и не только они, — усмехается она наконец, и я прекрасно понимаю, о чём, чёрт возьми, речь.

— Милая, ты прекрасно знаешь, что у меня там всё очень даже не маленькое, — передразниваю я, и она краснеет, тихо фыркая, но продолжая смотреть вдаль.

— Индюк!

Я усмехаюсь уголком губ, наслаждаясь нашей беседой, но её слова таки задевают меня, но в хорошем смысле – это её способ поддеть меня, напомнить, что она видит меня насквозь.

Усмехаюсь шире, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой нашей игры, даже посреди всей этой чёртовой опасности.

— Это в нашей крови, лисёнок, — бормочу я, сжимая её руку в ответ. — Мы рождены для этого: власть, контроль, показуха. Но ты, пожалуй, единственная, кто может меня уколоть и не заплатить за это.

Чувствую, что она хочет парировать мои слова, продолжить эту игру, но мы уже подошли к воротам, и тут всё меняется.

Вооружённые люди Дона – здоровые парни в чёрных костюмах, с автоматами на плечах и глазами, как у волков – выходят вперёд, блокируя путь. Их лица бесстрастны, руки на оружии, и воздух мгновенно тяжелеет, пропитываясь напряжением. Моя усмешка испаряется, как дым, сменяясь ледяным взглядом – тем самым, который заставляет людей отступать, даже не пикнув.

Выпрямляюсь, становлюсь выше, шире, мой подбородок приподнимается, а глаза сужаются, оценивая угрозу. Никакой слабости, никаких шуток – только Кассиан, подручный Дона, готовый к чему угодно.

Милана рядом мгновенно берёт себя в руки. Её тело, только что дрожавшее от близости, теперь прямое, как струна, а лицо превращается в маску бесстрастности – губы плотно сжаты, глаза холодны, взгляд устремлён вперёд, словно она королева, а не пленница в этом цирке. Ни тени страха, ни намёка на ту ревнивую фурию, что кипела в ней минуту назад. Она идеальна – маленькая, хрупкая на вид, но с стальной волей внутри.

В этот момент меня накрывает волна желания, такая сильная и всепоглощающая, что я едва сдерживаюсь. Хочется схватить её прямо здесь, прижать к себе и расцеловать – за всё: за её смелость, за то, как она держится, за эту маску, под которой бьётся сердце, принадлежащее мне. За ревность, за поцелуи в машине, за нож на бедре, который я прикрепил сам. Идеальная, маленькая лиса. Моя.

Но я не двигаюсь – только мысленно обещаю себе, что как только это закончится, я верну её в нашу реальность, где есть только мы вдвоём.

Охранники Дона – эти громилы в чёрных костюмах, с лицами, вырезанными из камня, и глазами, полными подозрения – делают шаг вперёд, их автоматы слегка приподнимаются, нацеливаясь не прямо на нас, но достаточно близко, чтобы воздух стал густым, как перед бурей.