Продана (СИ) - Марухнич Фиона

— Делай что хочешь! — произносит отец, и в его голосе нет ни капли мягкости или сочувствия. — Но если она выживет, её ждёт ад похлеще смерти…

Я сглатываю ком в горле, чувствуя, как меня пробирает дрожь.

С этими словами он поворачивается к нам, окидывая нас презрительным взглядом и выходит. Вот так просто. Оставляя нашу маму умирать. Мои глаза наполняются слезами. Как он может быть таким жестоким? Как он смеет? Я смотрю на Алекс, она вся дрожит, прижимается ко мне так сильно, как только может. Я должна быть сильной ради неё, я должна её защитить. Но как? Как я могу защитить её, если я сама напугана до смерти? Я не знаю. Я просто знаю, что должна.

Тихий стон, пробивающийся сквозь пелену ужаса, доносится из родительской комнаты. Мама… кажется, она пришла в себя, пошевелилась на окровавленной кровати. Вся эта роскошь, вся эта помпезность, которой так гордился отец, сейчас кажется такой фальшивой, такой отвратительной, учитывая то, как он поступил с мамой. Хрустальные люстры, дорогая мебель, шелковые обои – всё это лишь декорации для той жестокости, которая скрывается за этими стенами.

Я беру Алекс за руку, вытирая ей слёзы своими дрожащими пальцами, и веду нас к маме. Каждый шаг отдаётся эхом в оглушительной тишине дома. Мне страшно. Страшно увидеть вместо матери кровавое месиво, мне страшно, что отец не оставил ей даже шанса. Страх холодит мои жилы, парализуя волю.

Мы подходим к двери. Замираю на пороге, не решаясь сделать последний шаг. Сердце бешено колотится в груди и я закрываю глаза, делая глубокий вдох и толкаю дверь. Открывшаяся картина обжигает глаза болью.

Моё сердце сжимается от ужаса. Мама, Боже… моя мама выглядит как окровавленный кусок мяса. В светло-русых волосах запеклась кровь, губы разбиты, нос… Господи, у неё разбит нос, по всему телу, на безупречной белоснежной коже уже проступают синие, яркие синяки. Она смотрит на нас, и в её голубых глазах отражается такая боль, что мне кажется, я могу её почувствовать, ощутить на своей шкуре. Лицо в крови от побоев, кровь стекает на подбородок, капая на грудь, заливая кровавыми реками её дорогое платье. Но самое ужасное, что мы замечаем, как под ней с ужасающей скоростью расползается кровавое пятно, превращая дорогую белоснежную простынь в кровавое поле для битвы. Это кошмар. Это не может быть правдой.

Алекс вздрагивает ещё сильнее, и вырывая руку из моих пальцев падает возле мамы на колени. Маленькое тело сотрясается в беззвучных рыданиях. А я… я стою не в силах пошевелится, как пригвождённая к месту, я парализована страхом и отчаянием, чувствуя, как слёзы страха и ужаса душат меня, лишая воздуха. Ноги подкашиваются, но я нахожу в себе силы стоять, не упасть, не сломаться.

— Мамочка… мамочка… — всхлипывает Алекс, сотрясаясь от рыданий. — За что он так с тобой, за что, мамочка?

Алекс продолжает выть от рыданий, как маленький, раненый лисёнок, а я… я подхожу к маме, не в силах справиться с шоком, с ощущением полной беспомощности, беру маму за руку, поражаясь её бледности и хрупкости. Кажется, от прежней силы и жизнерадостности не осталось и следа. Её рука – тонкая, почти прозрачная. Подношу её к губам, вдыхая её запах. Ландыши и ваниль – запах мамы. Я хочу запечатлеть каждый миг в своей памяти, каждый момент, даже запах мамочки, который мне кажется самым родным на свете. Я навсегда запомню этот запах. Закрываю глаза, представляя, что это всё кошмарный сон, что сейчас я проснусь, и окажусь в безопасном месте, где нет окровавленной мамы, ненавистного взгляда отца, всего этого ужаса, что сейчас происходит с нами, где есть только добро, любовь и поддержка. Там, где брат заступался за нас, и мы прятались от всех бед под его крылом. Там, где отец был любящим и заботливым.

— Мама… мы можем как-то помочь тебе? Мама… что нам делать? — вопрос зависает в воздухе, тяжёлый, густой, он сковывает внутренности в тугой узел тревожности. Я не знаю, что мне делать, я беспомощна, я бессильна, я ребёнок. Но я знаю одно – я не могу потерять маму, мы не можем потерять маму, мама – самый светлый и добрый человек во всём мире. Если она умрёт… если она умрёт, я не знаю, что с нами будет.

— Я беременна, — отвечает мама, и в её глазах застыли слёзы. На миг она прикрывает глаза, слеза скатывается в уголках глазах, затем она снова открывает глаза и поправляясь, добавляет: — Была… я ждала ребёнка…

— Но ребёночек это же хорошо, — всхлипывает Алекс. — Папа же хотел ребёночка… почему же он теперь так тебя возненавидел?

Алекс продолжает всхлипывать, а я судорожно сжимаю руку мамы, пытаясь удержаться в реальности. Отец же хотел ещё сына, так почему? К чему такая жестокость? Это ведь был бы его наследник, как и Дэйв.

— Этот ребёнок… — мама замолкает и снова закрывает глаза, я вижу, как её грудь тяжело вздымается, потом, когда она открывает глаза слёзы градом катятся по её щекам, — Ваш отец, не отец этого ребёнка… поэтому он… так злится…

— Но как так вышло? — шёпотом произношу я, не в силах понять как такое могло случиться, что происходит? Этот вопрос остаётся без ответа. Знала ли мама, на что идёт, связываясь с другим мужчиной? Знала ли, что отец, этот жестокий и беспощадный человек, никогда не простит ей этого? Даже в свои семь лет я знаю, что в мире русской мафии предательство не прощается, за него платят кровью.

«Никаких вторых шансов!» — я вздрагиваю от того, как это наставление звучит в моей голове. Наставление отца. Пытаясь собраться с мыслями перевожу взгляд на маму.

Я вижу, как она тяжело вздыхает, будто каждый вздох и выдох причиняет ей нестерпимую боль.

— Когда вы вырастите, я надеюсь, вы поймёте, но сейчас… я понимаю, что для вас это шок, но тот мужчина, он замечательный, правда, и он относился бы к вам с любовью и нежностью, он замечательный человек…

Она хватает меня за руку, словно пытается передать свою уверенность мне, что это всё правда. Но мне сложно понять, сложно принять тот факт, что отец, не единственный мужчина в жизни нашей мамочки, и что она, возможно, хотела его бросить ради другого мужчины. Рискнула бы она всем ради любви? Отдала бы нас в руки этого чудовища под именем отец или забрала бы с собой?

Внезапно дверь распахивается, и в комнату врываются люди в белых халатах. Они быстро и слаженно начинают работать, отталкивая нас с Алекс в сторону. Последнее, что я вижу, прежде чем нас почти силой выталкивают из комнаты, как они склоняются над мамой, пытаясь стабилизировать её состояние. Последний взгляд на её окровавленное тело остаётся в моей памяти навсегда. Дверь за нами захлопывается, обрывая связь с этим ужасом, но не с болью.

Алекс продолжает безутешно всхлипывать, её маленькое тельце содрогается от каждого рыдания. Я же стою, как каменная, утопая в боли и безысходности, не замечая ничего вокруг.

В голове пульсирует только одна мысль:

«Она не должна умереть. Мама не должна умереть».

Вдруг в дом врывается Дэйв. Наш пятнадцатилетний брат. Мы видим, как он запыхался, как его голубые глаза, игривые, озорные, сейчас горят от страха, ненависти… и ярости.

— Что происходит?! Где мама? — его голос звучит глухо, сдавленно, хрипло. Сейчас он совсем не похож на того обаятельного Дэйва, которым он всегда являлся. Сейчас это призрак, призрак самого себя.

— Дэйв… — Алекс начинает ещё больше заливаться слезами, её голос дрожит от ужаса. Я же стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Ноги будто приросли к полу.

Дэйв стремительно подбегает к нам и прижимает нас к себе, обнимая крепко-крепко. Не в силах больше сдерживаться, я тихонько всхлипываю, прижимаясь к нему, как к единственному спасителю.

— Отец… — говорю я, и слова застревают в горле. — Отец избил маму до полусмерти… и я не знаю… сможет ли она оправиться…

Страх ледяной хваткой сдавливает горло, отнимая воздух. Я сильнее прижимаюсь к брату, словно в его объятьях смогу найти утешение, но это не так. Ничего меня не утешит. Никакие объятия Дэйва не смогут стереть из моей памяти окровавленную маму, холодный, ненавидящий взгляд отца, парализующий страх. Кажется, мир вокруг рухнул, и мы остались одни, беспомощные, в руинах нашей прежней жизни.