Это все монтаж - Девор Лори

ДЖУЛИЯ: Отвратительное поведение.

МАРИССА: На этом этапе я уже привыкла.

МАРИССА: Но вот что я тебе скажу: судя по анонсам на следующие несколько недель, дальше будет хуже.

Канкун

17

Вранье – лучшее развлечение для одетой девушки^[35]

В Канкуне невероятно солнечно – не удивлюсь, если от этого мне скоро станет тошно. В дождливом, холодном Чикаго сидеть в четырех стенах было почти нормально. Теперь же перспектива бесконечных интервью в темных комнатках и периодических прогулок в лучших традициях конных выставок кажется еще более безрадостной.

Мы прибываем на место. Всех нас заставляют переодеться в купальники и уводят по очереди снимать, как мы прогуливаемся по пляжу. Я смотрю на солнце, как мне велено, и ветер треплет мои волосы. Поворачиваюсь к камере, чувствуя на обнаженной коже жар солнца. На мне зеленый купальник с топом из искусно переплетенной ткани, который мне немного маловат – подарок из набора, который нам выдали по приезде. На участке пляжа, расчищенном для съемок, только я и съемочная группа. В другой жизни, наверное, здесь было бы спокойно, но сейчас я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

– Что-то ты недостаточно тоскливо выглядишь, – говорит Генри, смеясь. Я с каменным лицом показываю ему средний палец и отворачиваюсь, пробуя другую позу для камеры. Несколько членов группы присвистывают и смеются, но я не даю им того, чего они хотят и что улучшило бы им настроение. Я не улыбаюсь.

– Друзей ты так не заведешь, – говорит Элоди, поправляя мою прическу и заново завязывая купальник.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Ты сюда не дружить пришла, – улыбается она.

– Пожалуйста, не пытайся меня подбадривать, – говорю ей. – Я устала, я не в духе, мне все это надоело.

– На этом этапе сезона все так себя чувствуют. Выглядишь прекрасно, если тебе от этого станет легче.

– Конечно, – говорю я, – я три месяца ничего не ела, сделала «утонченный» ботокс, избавилась ото всех волос на теле, удалила из соцсетей все свои плохие фото с незапамятных времен и теперь шикарно выгляжу в бикини, только здесь всем на это плевать. Ах, какой восторг!

– Главное, что у тебя боевой настрой, – не задумываясь отвечает Элоди. – А теперь улыбнись, – говорит она, сама улыбаясь мне яркой улыбкой, и возвращается к Генри. Они тотчас начинают о чем-то перешептываться, и от этого я почему-то впадаю в еще более глубокое отчаяние.

Съемки заканчиваются, и меня отвозят обратно в дом, где мы остановились. Это вилла, расположенная совсем недалеко от океана. Мы все еще спим по двое в комнате, чтобы все остальные помещения можно было оборудовать для ИВМ и междусобойчиков. Здесь мне и впрямь начинает казаться, что стены крошечной спальни, украшенной безвкусными картинами с пляжем, давят на меня. Время сжимается и поглощает само себя, а я все так же не знаю, чего хочу. Генри – не мой, да и Маркус тоже, не по-настоящему. Открываю книги и тупо в них гляжу. Пытаюсь составить текст у себя в мыслях, выразить словами все, в чем не могу признаться вслух, но никак не могу сосредоточиться.

Я крашусь, потому что день еще не окончен. Мои руки отчего-то стали дрожать, кажется, но я не уверена. Я устала. Я механически укладываю волосы и подвожу глаза. Из зеркала на меня глядит кто-то чужой.

(Я могла бы уйти тогда – меня, вероятно, отпустили бы. Надо было позволить себе это, но я продолжила идти дальше. Сама вырыла себе яму, да еще какую глубокую.)

Мы играем в карты, когда приходит первое приглашение на свидание в Мексике. Кендалл зачитывает его вслух, и я с удивлением слышу свое имя.

– Жак, – читает Кендалл, – наши отношения достигли новых высот, – она опускает приглашение на стол, – снова.

Я сразу оглядываюсь на Рикки, которая так ждала своего первого свидания тет-а-тет, но она мне только грустно улыбается.

– Мне так жаль, – говорю ей.

Она пожимает плечами в свойственной ей манере.

– Ты не виновата, – отвечает она.

Я смотрю на Генри. Он, разумеется, смотрит на меня.

Он молча отводит глаза; Шэй говорит ему что-то, и он смеется в ответ своим фальшивым смехом.

– Жак? – говорит Рикки, и я снова поворачиваюсь к ней. Она с любопытством меня разглядывает.

Поднимаюсь.

– Ну тогда я пошла собираться.

Мы с Маркусом направляемся на джипе в скалистую местность в нескольких часах от Канкуна. Едем по грунтовой дороге, болтаем и смеемся, когда за звуком колес нам удается хоть что-то расслышать. Маркус то и дело касается моего бедра, меняя передачи. От каждого прикосновения у меня в голове будто что-то замыкает. Мне отчаянно хочется нежности, хочется, чтобы обо мне заботились, просто и без затей, и я все еще чувствую это от его касаний. Возможно, моя жизнь должна быть именно такой, и мне стоило бы жить как другие девочки: с искуственными волосами и отшлифованной кожей, вечно на грани голодного обморока, но зато внешне красиво, незатейливо и легко. Возможно, Генри – это моя попытка вернуться к старым, ужасным привычкам: есть пиццу посреди ночи и злоупотреблять бурбоном, и искать внимания умных, недоступных мужчин.

Ни то ни другое очень уж выигрышным сценарием мне не кажется, но я хотя бы знаю, сколько разрушений второй вариант привнес в мою жизнь.

В конце дороги мы выходим из джипа и идем к пешей тропе. Джанель в деталях описывает наш маршрут и бодро говорит, убирая карту в карман:

– Хорошая новость вот какая: мы пока не потеряли тут ни одного главного героя.

– Ну мы хотя бы знаем, что если сгинем тут, то и вас с собой заодно утащим, – говорю я. Кажется, Джанель считает мои слова угрозой. Ах, если бы!

Мы с Маркусом начинаем нашу прогулку, и он сразу же хватает меня за руку. Для такого здесь жарковато, но я все равно позволяю ему тянуть меня за собой и восхищаюсь тем, как хорошо выглядят его натренированные руки и икры в походном снаряжении. Я рада оказаться на воздухе, вне четырех стен, рада заниматься чем-то полезным и реальным. Я двигаюсь, я заливаюсь потом, и от этого чувствую себя настоящей, даже в окружении съемочной группы.

Сообщаю об этом Маркусу.

– Понимаю, – отвечает он, – меня бесили ограничения по времени для тренировок, когда я был участником. «Сорок минут в отельном спортзале». – Он прав. Это в особняке мы были вольны делать что вздумается – хоть в доме, хоть у бассейна. В Чикаго все изменилось.

– Но дело ведь не только в этом, правда? – легко говорю я. Как обычно, чувствую на себе взгляд Генри. Теперь, когда мы лишились Шарлотты, он рядом со мной чаще, чем в самом начале съемок, и у меня мурашки по коже от осознания, что он все время поблизости. Я чувствую, что он следит за мной, и не знаю, что это значит, хотя прекрасно понимаю, что наблюдать за мной – буквально его работа. – Быть участником означает лишиться личности. Это все – дышать свежим воздухом, напрягаться, двигаясь к цели – это ведь не просто тренировка, так ведь? Здесь чувствуешь себя собой, в собственном теле. Чувствуешь, что все под твоим контролем. Это иное. Это свобода.

Маркус смеется.

– Иногда я волнуюсь, что ты для меня слишком глубокая.

Его слова почти заставляют меня отшатнуться. Можно без этого, Жак? И надо тебе так обо всем морочиться? Забудь об этом, Жак. Я слышала это и от парней, и от тех, с кем просто спала, и от мужчин, которым я неизменно надоедала – неважно, спустя несколько часов, или дней, или даже недель. Это всегда отталкивало от меня людей.

Да, мне нравится смотреть на Маркуса, но что нам с ним делать вместе? Разве с ним можно просто сесть и поговорить о чем-то, кроме его тренировок? Не уверена.

Кажется, Маркус понимает, что сболтнул лишнего. Он притягивает меня поближе, скользит пальцами по тонкой ткани моей рубашки и останавливается рукой на моем бедре.