Бывшие. Верну тебя (СИ) - Свит Кэти

Моя душа разбивается в дребезги. Я больше не чувствую тела, эмоций нет.

— Что с ребенком? — мой голос звучит как инородный. Я его не узнаю.

— Роды были крайне сложными, нам повезло, что сегодня дежурила бригада Афанасьева, никто другой не стал бы рисковать и бороться за жизнь двоих, — продолжает добивать меня информацией Дем.

Стою и не двигаюсь. Я даже дышать не могу, грудь сковал спазм.

Ева, родная моя… Почему ты там, а я здесь?

— Медикам едва удалось спасти жизнь обоих, но — каждое слово Демидова ложится на сердце тяжелым камнем и тянет его вниз.

— Но… — голос подводит, хрипит. — Спасли? Ева и наш ребенок живы?

Демьян поджимает губы и качает головой. Написанное на его лице сожаление говорит гораздо громче любых слов.

— Пока неизвестно, — произносит глухо. — К сожалению есть вещи, которые деньгами не решить.

— ЧТО. С. МОЕЙ. СЕМЬЕЙ⁈ — требую от него ответа. Словно это он, блин, виноват в том, что произошло.

— Ребенок в реанимации, жизнь Евы висит на волоске, — добивает ответом.

В этот момент пополам трескается мое сердце, из-за боли в грудине едва могу сделать вдох. Зрение как в тумане, я не соображаю от боли. Мне тошно так сильно, что хочется заорать.

Обхватываю перила руками, сжимаю кулаки до побелевших костяшек и делаю максимально глубокий вдох. Задерживаю дыхание, иначе боль выльется через душераздирающий крик.

— Здесь лучшие врачи, новейшее оборудование, — продолжает говорить Демьян. Он пытается меня поддержать, но разве в подобной ситуации словами поможешь? Жизнь Евы висит на волоске…

Слова Демидова доносятся словно из-под толщи воды, я их толком не воспринимаю. Думаю о своей женщине. О единственной, кто смог подобрать ключи к моему сердцу.

О той, без которой я никто. Пустой сосуд.

Махина для выполнения распоряжений руководства. Робот.

Не человек.

— Ни в одном обычном роддоме медики не спасли бы ни ее, ни малыша, пойми, — продолжает Демьян. — Если у Евы есть шанс, то только здесь. Не дури, не срывайся, будь сильным. Ты нужен будешь и ребенку, и своей женщине, — пытается достучаться до меня.

Резко выдыхаю, разворачиваюсь и смотрю Демидову прямо в глаза. Прожигаю его свой болью, пусть видит эмоции.

Иначе разорвет на части и его, и меня.

— А если не спасут? — задаю самый страшный вопрос, пересиливая сильнейшую дрожь. — Что делать? М? Как мне пережить эту боль?

Меня трясет. Вместо сердца застыл кусок льда.

Жизнь без Евы и нашего ребенка потеряет для меня всякий смысл.

Дверь в клинику открывается и на крыльцо выходит молоденькая медсестра в белом халате, она смотрит вокруг, затем переводит взгляд на нас.

— Вы родственники Лукьяненко Евы? — спрашивает, изучая меня и Демьяна.

Воздух застревает в легких. Прокашливаюсь.

— Да, — киваю, едва держась на ногах. — Я ее муж.

Я пытаюсь быть готовым к самому плохому, ведь ситуация оптимизма не вызывает. Сегодняшний день побил все рекорды по отвратительным новостям.

— Вас ищет врач, — но медсестра не сообщает ничего нового и вводит меня в полный ступор, вселяет надежду, выбивает почву из-под ног. — Следуйте за мной, — говорит и уходит.

Переглянувшись с Демьяном, следую за ней.

Меня подводят к высокому седовласому высокому мужчине. На вид ему около сорока, но он не старик, хоть у него волосы на голове пепельного цвета.

На отголосках памяти всплывает информация, что он самый крутой из врачей в нашем регионе. Попасть к нему мечтает каждая, но лишь единицам это удается.

— Степан Арсеньевич Афанасьев, — представляется, изучая меня. — Я лечащий врач вашей супруги, — всматривается более пристально. — С вами все в порядке? Вы выглядите не очень, — констатирует факт.

— Не важно, — отмахиваюсь от вопросов. Это все мелочи, сейчас беспокоиться нужно не обо мне. — Что с Евой? Она жива? — спрашиваю, не в силах больше терпеть. Я должен знать правду и все тут. Иначе…

Нет, о таком лучше не думать.

Надежда — все, что у меня сейчас есть.

Врач выглядит измученным и уставшим, у него подрагивают руки, а еще он часто моргает из-за сухости глаз. Присмотревшись, замечаю, что он находится в линзах.

Меня настолько натаскали подмечать все вокруг до мельчайших деталей, что, оказавшись в критической ситуации, я держусь лишь благодаря выработанным навыкам. В любой другой ситуации, наверное, сорвался б давно и разнес клинику.

— Мы стабилизировали ее состояние, — говорит. Я выдыхаю. Раз стабилизировали, значит, жива. — Ваша супруга находится в реанимации, ей провели экстренное кесарево сечение, но из-за осложнения, полученного в ходе операции, она потеряла много крови и ей придется провести в реанимации минимум два дня.

— Осложнение в ходе операции? — впиваюсь в него суровым взглядом. Эмоции берут верх над здравым смыслом. — Это как?

Меня бомбит просто! Я поражаюсь, что до сих пор не накинулся на него.

— Обо всем подробно напишу в протоколе операции, — говорит спокойно и тихо. — Если я начну сейчас выражаться медицинскими терминами, то вы всё равно не поймете.

— Так объясните, чтобы я понял! — требую. Меня кроет.

Страх и неизвестность делают свое дело, я начинаю терять контроль над собой.

— Хорошо, — соглашается, почувствовав, что я не отступлю. — У вашей супруги произошла отслойка плаценты. Её привезли санавиацией в наш центр в критическом состоянии, счёт шёл на минуты, у нас не было возможности провести дополнительное обследование и мы шли вслепую. Поймите, это всегда большой риск.

— И? — настаиваю продолжать.

Мои нервы уже давно истлели, силы исчерпаны, я на нуле. Ни второго, ни третьего дыхания ждать не придётся, через эти этапы прошел задолго до больницы. Я выжимаю из себя максимум, не понимаю, как до сих пор нахожусь в сознании. Сегодняшний день бесконечный, он словно проверяет меня на прочность, но фокус съезжает, я уже не могу воспринимать информацию в полном объёме. Плыву.

— Мы сделали всё, что могли, — Степан Арсеньевич заканчивает свою речь, из которой я так ничего и не понял. — Ваш сын в реанимации под присмотром неонатологов, его состояние стабильное, угрозы жизни нет. Более подробно можете узнать, поднявшись на пятый этаж.

— Я смогу увидеть свою жену? — это все, что меня интересует. Пока не смогу убедиться, что Ева в порядке, к ребёнку не подойду. Иначе…

Ну не смогу я взять на руки того, кто лишил меня любимой! Не смогу!

Пусть это даже мой собственный сын.

Врач проходится по мне оценивающим взглядом и хмурится. Он без труда считывает мое состояние, но мне на это начхать.

— В подобном виде в реанимацию нельзя, — жестко ставит перед фактом. Я начинаю бычить, но внимание на себя перехватывает Демьян.

Он подключается к разговору, переключает на себя внимание, а я продолжаю кипеть.

Нельзя в реанимацию. Да хрен вам! Если не пустят добровольно, то силой пройду.

Пусть только рискнут остановить! Смету нафиг. Против меня не попрешь!

Видимо мысли слишком явно написаны на моём лице, потому что Афанасьев что-то объясняет Демьяну, затем поворачивается к медсестре и просит её проводить меня в палату…

— Пройдемте. Я вас провожу, — говорит медсестра с профессиональной улыбкой на лице. У нее в руках стопка чистой больничной одежды, предназначенной для меня.

Крепко сжав кулаки, иду за ней следом. Стараюсь думать лишь о том, как сделать следующий шаг.

— Как только состояние вашей супруги позволит, её переведут в эту палату, — говорит доброжелательно и слишком уверенно для ситуации, в которой я оказался. Словно никакого иного варианта быть не может.

Но ее слова удивительным образом успокаивают меня.

— Проходите, — распахивает передо мной дверь в небольшую комнату, где стоят кровать, тумба, шкаф, кресло, небольшой диван и столик. — Вы можете уже сейчас привезти из дома необходимые вещи для мамочки и для малыша.

— Малыша? — хмурюсь. Я туго соображаю и понятия не имею, чего от меня хотят.