Развод. Я (не) буду твоей (СИ) - Ван Наталья

— Ты села пьяная за руль и попала в аварию. Уровень алкоголя в твоей крови был запредельно высоким. Это опасно, поэтому врачи…

— Ах, ты об этом…, — перебивает она, и в ее глазах мелькает что-то вроде понимания, а потом полное равнодушие.

— Ты помнишь?

— Конечно помню. Я поехала в магазин. Идти было слишком холодно, и я села за руль.

— Что ты сказала? — шок сжимает мне горло. Я чувствую, как волна гнева поднимается откуда-то из глубины души.

— Что я хотела пополнить запасы.

— София, ты же…

— Что? Беременна? — она фыркает слабой, циничной усмешкой. — Ничего страшного. Я столько лет не могла, а тут у меня получилось. Так что он никуда уже не денется. Тем более срок уже такой, что там всё надёжно.

Я сжимаю зубы так, что челюсти сводит. Как можно с таким безрассудством относиться к своему положению? Как? Руки так и чешутся дать ей подзатыльник.

— А ты подумала… ты хоть на секунду задумалась о том, что могли пострадать невинные люди? Что, если бы ты врезалась не в отбойник, а в толпу людей? Что, если бы там были дети?! — взрываюсь я, не в силах слушать ее слова.

В палату заходит врач, не позволяя мне продолжить. Я отступаю в сторону. Он проверяет ее пульс, давление, светит фонариком в глаза. Потом отходит к краю кровати, смотрит на неё, складывая руки на груди.

— Ну что, я могу поехать домой? — спрашивает она, снова пытаясь сесть.

— Еще нет. Во-первых, вы не до конца пришли в себя, и в вашей крови всё ещё довольно сильная доза алкоголя. А во-вторых... вам требуется операция. И мы ждали, когда вы придёте в себя, чтобы подписать согласие.

— Какая еще операция?

— Ваш ребёнок, — врач делает паузу, и его лицо становится каменным, профессионально-отстраненным. — Он мёртв. Нам необходимо его извлечь.

— Чего? — она замирает на секунду. Её лицо становится маской непонимания. Она подскакивает, едва не вырывая капельницу из руки.

— Спокойнее! Я понимаю, что вам сложно это принять, но у него была интоксикация. Вы выпили слишком много, и спирт, содержащийся в выпитом вами напитке, вызвал…

— Он мёртв? — она перебивает его, и её голос звучит не как вопрос, а как констатация чего-то невозможного.

Потом она начинает смеяться. Сначала тихо, недоуменно, а потом всё сильнее и сильнее, переходя в истеричный, надрывающий душу хохот. Женя осторожно отодвигает меня подальше от ее кровати. Я смотрю на неё, и мне становится страшно. За неё. За её состояние.

— Нет, нет, нет! Это вы убили моего ребёнка! — она кричит сквозь смех, и в нём уже слышны рыдания. — Я напилась из-за вас! Из-за вас всех!

Врач реагирует быстро. Он что-то набирает в шприц из небольшого флакона и, не говоря ни слова, вводит ей в капельницу.

— Я вколол ей успокоительное, — поясняет он, когда её тело внезапно обмякает, смех обрывается, а глаза закатываются и закрываются. — Кажется, она не в себе.

Женя выводит меня в коридор. Врач выходит следом. Я почти не держусь на ногах.

— Доктор, это нормально, что она настолько не в себе? — спрашивает Женя, пока я молчу, глотая ком в горле.

— Такая реакция на шоковую новость не редкость. Но в сочетании с её поведением, с тем, что вы рассказали о её мотивах и состоянии до аварии…, — он смотрит на меня. — Вы упоминали, что она пыталась вас шантажировать этим ребёнком?

Я киваю, не в силах говорить. А затем набираюсь сил и рассказываю всё как есть. Про её одержимость, про подложные тесты, про шантаж, про ненависть.

— Тогда это выходит за рамки обычной истерики, — вздыхает врач. — Ей нужна не только операция, но и помощь психиатра. И вам нужно принять решение. Либо вы, как ближайшая родственница, подписываете согласие на хирургическое вмешательство. Либо мы ждём, пока её состояние станет критическим и начнётся сепсис, или массивное кровотечение, и тогда сможем действовать без её и вашего согласия. Но это риск.

Я смотрю на Женю. Он молчит, давая мне понять, что это мой выбор. Он не давит. Он согласен на любое мое решение. Его глаза говорят о том, что я не обязана делать это, если не хочу.

— Хорошо, у вас есть время подумать, — говорит врач, видя мою растерянность. — И заодно… я бы настоятельно советовал устроить для неё консультацию психиатра. Прямо сейчас. Потому что то, что мы только что видели — это не просто горе. Это признак глубокого психического расстройства.

Он уходит, оставляя нас в холодном, пустом коридоре. Я опускаюсь на скамейку. Мне нужно подписать бумаги или дождаться момента, когда они смогут действовать без них. А еще я могу… постараться дозвониться до родителей. Это и их ответственность, которую они должны принять.

Глава 37

Карина

Бежевые стены больничного коридора кажутся мне цветом безысходности. Женя молча сидит рядом, его рука тяжёлым якорем лежит на моём плече, не давая разлететься в клочья.

Мы ждём. Ждем врача, ждем новостей, ждем торнадо в лице моей семьи. Потому что я уже позвонила родителям. Голос у матери был пронзительным, как сигнал тревоги, когда я ей рассказала о случившемся.

— Что случилось с моей девочкой?! — кричала она в трубку.

Моей девочкой. Она всегда была её девочкой.

И вот они здесь. Мы слышим их быстрые шаги Вскоре они появляются из-за угла. Замирают рядом с нами. Запах папиного одеколона и маминых духов проникают в легкие. Смесь, от которой меня всю жизнь тошнило в моменты стресса.

Мать даже в панике выглядит собранной. Но глаза… они полны обвинения. Она не смотрит на меня. Она уставилась куда-то сквозь меня.

— Где она? Что вы с ней сделали? — первый вопрос отца звучит не как просьба о информации, а как предъявление обвинения.

— Она в своей палате. Сейчас ее осматривают, — глухо говорит Женя, поднимаясь, чтобы заслонить меня. — Врач скоро выйдет.

— Осматривают?! — мать ахает, заламывая руки, но жест театральный, отточенный годами. — Боже мой! Как такое могло случиться? Она же всегда была аккуратна за рулем! Это вы! — её палец тычет сначала в меня, потом в Женю. — Это из-за вас! Вы её довели! Вы всё устроили!

Слова бьют, как камни. Я внутренне сжимаюсь, но Женя даже не дрогнул.

— В чем именно вы нас обвиняете? Хотите сказать, что это мы устроили аварию? Ваша дочь сама села за руль.

— Не играй в слова! — взрывается отец. Его лицо багровеет. — Вы же на неё давили! Из-за этого вашего… вашего скандала с ребёнком! Она переживала! Не спала ночами! — он говорит так, словно в курсе всех её душевных терзаний.

— Вы не хотели ребёнка, и всё подстроили, чтобы его не было! — мать выкрикивает это с такой уверенностью, с такой истеричной убежденностью, что у меня в глазах темнеет.

В их картине мира мы те, кто способен на нечто подобное, а София — невинная жертва. И даже пьяное вождение, ещё не озвученное им, наверняка, в их версии, будет нашей виной.

Внутри что-то обрывается. Та самая последняя, истончившаяся до ниточки, связь, которая ещё как-то держала меня в поле их гравитации. Годами накопившаяся горечь, несправедливость, боль от того, что меня никогда не слушают, не слышат, не верят…. всё это поднимается откуда-то из глубины души. Встает комом в горле и вырывается наружу.

Я встаю. Встаю рядом с Женей. И чувствую, как меняется моя осанка, моё лицо. Вместо покорной, вечно виноватой дочери, встаёт женщина, у которой украли слишком много.

— Замолчите, — говорю я тихо, но так, что мать на миг замирает. — Просто закройте рты и послушайте. Вы хотите знать, что случилось на самом деле? Хотите знать, кто здесь настоящая жертва, а кто воровка и лгунья?

Я не жду от них ответа. Мои пальцы сами находят в сумке диктофон. Я кладу его на пластиковый стул между нами и нажимаю кнопку воспроизведения.

— …украла его материал и разместила в новой клинике… сохранила его… почему бы и нет… получилось! С ним! Он должен быть моим... подам на отцовство… если он не захочет на мне жениться, то как минимум будет содержать меня и ребенка… это огромный такой плюс…