Продана (СИ) - Марухнич Фиона

Милана закашливается, её плечи вздрагивают, но, когда дым рассеивается, она продолжает смотреть, даже сквозь слёзы, будто пытается прочитать меня. Упёртая. Не собирается сдаваться. Снова затяжка, снова дым в лицо. Она не отступает.

— Скажите, ребята, — произношу я, обращаясь к своим людям, зная, что они не ответят. Мне не нужен ответ, я хочу насладиться её мучениями, продолжая сканировать её лицо. — Скажите, что мать-шлюха была красивее?

Она всё ещё следит за мной, и в её глазах я вижу боль. Бинго! Я попал в самое яблочко. Наслаждаюсь этим. Не в силах сдержаться, против собственной воли тянусь к её рыжей, кудрявой пряди. Хватаю её, наматывая на палец, осознавая, что своими резкими движениями причиняю ей боль. Она не вздрагивает, терпит. Это раздражает ещё больше.

— Твоя мать была блондинкой, а ты… рыжая… кудрявая… веснушки… уродство… — говорю я таким тоном, будто она – настоящая уродина, продолжая прожигать её взглядом. Вижу, как сквозь боль в её глазах пробиваются ненависть и презрение. Это неожиданно и… волнующе.

— Вставай! — холодно командую я, поднимаясь на ноги, и нависая над ней стеной. Никакой жалости, никаких сантиментов.

Она с трудом поднимается на дрожащие ноги.

— Пошли, — ещё один приказ, не терпящий возражений.

Отворачиваюсь от неё, не дожидаясь ответа. Иду вперёд, и спиной чувствую её взгляд, прожигающий меня насквозь. Не могу отделаться от навязчивого желания поскорее запереть эту рыжую бестию в своей вилле, подальше от этой толпы жадных глаз, и особенно, от её отца, этого презренного Лисовских. Представляю его агонию, когда он узнает, кто выторговал его кровиночку. Какая досада, что я не смогу плюнуть ему в лицо в этот момент, не наслажусь его бессильной яростью в полной мере. А Милана… она – моя пешка, моя расплата за смерть отца, а значит, всецело в моей власти.

Краем глаза замечаю, как продолжаются торги, зал наполняется гулом, всё новые имена девушек, всё новые заоблачные цены. Мне плевать на эту суету и галдёж, на эти бессмысленные цифры. Мои мысли сосредоточены лишь на одной стройной фигуре, что неслышно скользит за моей спиной.

Надеюсь, она достаточно умна, чтобы не выкидывать глупостей. Если она рискнёт меня убить, мне придётся уничтожить её на месте, а это абсолютно не входит в мои планы. Она должна жить, должна страдать, она, её никчёмные брат и сестра, и, разумеется, её прогнивший отец. Слишком много страданий для одной семьи? Возможно... но они заслужили каждое из них.

Надеюсь, разумеется, что организаторы этих лицемерных торгов, прежде чем выставить её на продажу, вытряхнули из неё все возможные тайники, тщательно обыскали и лишили возможности забрать с собой даже булавку.

Внезапно мой взгляд натыкается на мерзкую, отвратительную фигуру, нагло загораживающую мне путь. Ах, как же, я узнаю эту рожу… Это же Олег Воронин, мелкий, но очень вонючий и противный прихвостень её папаши.

Ощущаю, как Милана инстинктивно прячется за моей спиной. Наивная дурочка. Она действительно считает, что я стану её стеной, её защитником? Я – её палач. Тем не менее, признаюсь, её реакция льстит моему самолюбию.

Окидываю этого урода холодным взглядом, с головы до ног. Выглядит он отвратительно, как обычно. Высокий, но непропорционально сложенный, с широкими плечами и узким лбом, будто природа поскупилась на умственные способности. На лице – грубые черты, сломанный нос и крысиные глазки, в которых плещется патологическая жестокость. Одет в дорогой, явно новый костюм, который сидит на нем, как на корове седло. От него разит дорогим одеколоном и потом – отвратительное комбо. За спиной Воронина вырастает несколько его приспешников, таких же отвратительных и безликих. Но их слишком мало, чтобы хоть как-то угрожать моим людям. Просто ничтожные насекомые.

— Она не пойдёт с вами, — его голос звучит грубо, хрипло, с отчётливым, режущим слух русским акцентом.

Он смотрит мне прямо в глаза, дерзко, вызывающе. Неужели этот ублюдок действительно не понимает, кто перед ним стоит? Я лишь усмехаюсь в ответ.

— Её отец дал чёткие указания. Никакой итальянской мафии. Она не будет принадлежать ни одному ублюдочному итальянцу.

Услышав эти слова, меня захлёстывает волна жгучего удовлетворения, разливающаяся по каждой клетке тела. Ни одному ублюдочному итальянцу, говоришь? Какая ирония. Она уже принадлежит не просто итальянцу, а "Сицилийскому волку", тому, кто уничтожает таких мерзких ублюдков с особым наслаждением, тому, кто является правой рукой одного из самых влиятельных Донов Нью-Йорка. Я просто не могу отказаться от такого соблазнительного предложения.

С молниеносной быстротой моя рука выхватывает из кобуры пистолет. В следующее мгновение раздаётся оглушительный выстрел. Пуля, выпущенная моей рукой, находит свою цель, пробивая лоб Воронина. Он падает, как подкошенный, замертво рухнув на пол.

Ни колебаний. Ни сантиментов. Ни единого чувства сострадания или сожаления. Только холодная, расчётливая ярость.

Я неотрывно смотрю на его людей, и на моём лице невозможно прочитать ни единой эмоции. Маска, выкованная годами. Я привык скрывать свои чувства за отточенной непроницаемостью.

— Ещё вопросы? — говорю холодно, отчеканивая каждое слово, как высекая его на камне.

Замечаю краем глаза, как мои люди давно нацелили пистолеты на этих ублюдков. Готовы разорвать их на куски по одному моему знаку. Во мне плещется тёмное, первобытное желание убивать. Если что-то принадлежит мне, я убью любого, кто посмеет посягнуть. И сейчас эта девчонка – моя.

Скорее всего, прочитав мои намерения по глазам, они спешно ретируются, пятясь назад, как напуганные шакалы. Девушка за моей спиной молчит, только выглядывает из-за моего плеча. Кажется, она наивно надеялась избавиться от меня таким простым способом? Нет, малышка, так не пойдёт. Теперь она моя собственность, моя вещь, и избавиться от меня может только одним способом – убить. Но я не намерен умирать, так что… можно сказать, что положение у неё безнадёжное. И это даже забавляет.

Но что меня действительно удивляет в ней… Она не проронила ни звука, ни всхлипа, ни крика, ничего. Стоит за моей спиной, как статуя изо льда, пытается храбриться, даже когда смерть ходила в каких-то сантиметрах от неё. Невольно, помимо собственной воли, внутри поднимается волна… уважения? Серьёзно? Я, Кассиан Росси, уважаю эту рыжую девчонку? Это абсурд.

Но я не могу не отметить, как она пытается казаться храброй, явно зная, кто я, и видя убийство. Что же она пережила в своей никчёмной жизни, чтобы не сломаться за последние сутки, что я им устроил? Любопытно.

— Не удивлена? — поворачиваю я голову, чуть наклоняя её, и слежу за её реакцией. Мои губы растягиваются в презрительной усмешке.

— Нет… я и не такое видела… — отвечает она таким спокойным и будничным тоном, даже холодным, я бы сказал, будто познала всю мерзость мира, будто это для неё – повседневность.

«Кто ты такая, маленькая дьяволица?» — невольно задаю себе вопрос, не в силах сдержать ухмылки.

Маленькая дикарка, пытающаяся казаться храброй. Но тем и интереснее ломать её, есть какое-то извращённое удовольствие в этой игре садиста и жертвы, не так ли?

— Значит, привыкнешь… — не могу я сдержать сарказма. Мне нравится, как загорается искра гнева в её льдисто-голубых глазах. Конечно же, привыкнет, ещё как, выбора у неё не будет.

Кажется, зал застыл, глядя на нас, как на диковинных зверей в клетке. Я поворачиваюсь ко всем лицом, окидывая зал надменным взглядом.

— Продолжайте, господа, мы вас больше не намерены шокировать! — говорю я с такой издёвкой, что, я уверен, многие подумали, что я – чудовище, абсолютное зло во плоти, а мне, собственно, плевать. Пусть считают меня чудовищем, пусть боятся. Страх – это сильнее, чем уважение. Страх – это власть.

Зал снова оживает, снова торги, снова девушки и деньги. Кажется, все с облегчением выдохнули, боясь лишний раз привлечь моё внимание. Я уже намерен покинуть это проклятое место, вытащить эту рыжую бестию из этого гадюшника, как вдруг Милана хватает меня за руку.