Развод. Ты нас (не) сломал (СИ) - Мэра Панна

Утро наступает слишком быстро. Я будто только закрыла глаза, и вот уже звонит будильник, за окном серый московский рассвет, снег медленно оседает на стекло, делая город размытым.

Мы едем в больницу молча. Ваня сидит на заднем сиденье, укутанный в куртку и шарф, прижимает к себе рюкзак, словно в нём не вещи, а что-то особо важное. Я ловлю его отражение в зеркале и каждый раз от этого взгляда внутри что-то сжимается. Слишком взрослый. Слишком спокойный. Слишком смелый для своих лет.

Егор ведёт машину уверенно, сосредоточенно. Он почти не смотрит в мою сторону, и это странным образом успокаивает. Так проще не думать. Проехать этот путь, как формальность.

Когда мы подъезжаем к больнице, Егор выходит первым, обходит машину, открывает двери. Помогает Ване выбраться, бережно поддерживает его за локоть, будто делает это не впервые.

— Я сейчас всё улажу, — говорит он, уже на ходу. — Регистрация, бумаги, палата. Вы идите к входу.

Он исчезает в стеклянных дверях, а мы с Ваней остаёмся вдвоём. Я беру сына за руку, чувствую, как его пальцы чуть подрагивают.

— Мам, — вдруг говорит он тихо, — а почему он нам помогает?

Я останавливаюсь на секунду, подбирая слова.

— Ты ему призналась, что я его сын?

Ступор затягивается еще на секунду. Я делал вдох.

— Нет, — отвечаю честно. — Он не знает, что ты его сын. И помогает не поэтому.

Ваня смотрит на меня вопросительно.

— Тогда почему?

Я делаю шаг вперёд, тяну его за собой к входу, будто движение может спасти от неудобных вопросов.

— Потому что он занимается спортом, — говорю я. — Потому что он вкладывается в талантливых ребят. Для него это работа. Инвестиции. Ничего личного.

Мы идём медленно, почти чересчур медленно. Двери больницы становятся всё ближе, а вместе с ними и все грядущие события: операция, страх и неизвестность.

И вдруг Ваня произносит:

— Мам… а вчера мне показалось, что ты ему нравишься. Ну это… не просто как хороший человек.

Я замираю.

— Он так на тебя смотрел, — добавляет сын. — Не как на всех.

Я тяжело вздыхаю, крепче сжимаю его руку.

— Тебе показалось, — говорю мягко, но твёрдо. — Егор не тот человек, который знает, что такое любовь.

Ваня поднимает на меня глаза.

— Совсем?

— Совсем, — отвечаю я. — Не обманывайся его словами и поступками. Он говорит красиво, делает громко, но в это он ничего не вкладывает. Для него это не чувства. Это цели.

Я сама слышу, как горько звучит мой голос. Как будто я говорю это не только ему, но и себе. Как будто снова ставлю стену между нами, чтобы не дать себе даже мысли, что всё может быть иначе.

Глава 25

Больница живёт своей отдельной жизнью. Часы тикают медленно, будто время здесь густеет и перестаёт подчиняться обычным законам. Ваню уже несколько раз увозили на дополнительные обследования, сдачу анализов и снимков. А я только и успевала, что кивать врачам, подписывать бумаги и провожать Ванино кресло-каталку взглядом, будто боясь, что на этот раз он исчезнет надолго.

Когда его снова увозят, я остаюсь ждать в палате. Сижу на жёстком стуле у стены, считаю плитки на полу, прислушиваюсь к шагам в коридоре. Сердце каждый раз подскакивает, когда кто-то проходит мимо двери.

За этот день я устала так, как не уставала давно. Не физически, скорее морально. От напряжения, от страха, от необходимости быть сильной, когда хочется просто сесть и больше ни о чем не переживать.

Больница гудит, как улей. За стенами палаты слышны шаги, приглушённые голоса, скрип каталок.

Проходит некоторое время моего забвения и я ловлю себя на том, что смотрю в одну точку, не моргая. Время здесь течёт странно: то тянется, то обрывается резкими всплесками тревоги.

Дверь в палату открывается медленно.

Я поднимаю голову, и сразу чувствую, как в комнате меняется воздух.

Мужчина заходит неторопливо, словно пространство подстраивается под его шаг. Высокий, статный, седина на висках, прямой взгляд тёмных глаз. Лет пятьдесят, может чуть меньше. В нём нет суеты, нет желания понравиться. Только спокойная уверенность человека, который привык принимать решения и нести за них ответственность.

Тот самый хирург, который будет оперировать Ваню.

Он смотрит на меня внимательно, оценивающе, будто сначала изучает, а уже потом будет говорить.

— Татьяна, добрый вечер, — произносит он негромко, но так, что я сразу выпрямляюсь. — Я буду делать операцию вашему сыну.

Он делает паузу, давая мне время осознать.

— Но прежде, чем я дам вам подписывать очередные бумаги, я обязан поговорить с вами. И этот разговор может быть вам неприятен.

Он приподнимает брови, словно проверяет мою реакцию, но, когда я киваю, продолжает.

— Я не хочу давать вам лишних надежд и иллюзий, травма колена у ребёнка — это всегда зона риска, — продолжает он, проходя чуть ближе. — Иван ещё растёт. Костная ткань формируется. Связки и хрящи развиваются неравномерно. Любое вмешательство сейчас — это вмешательство в процесс роста.

Он говорит спокойно, но каждое слово падает тяжело.

— Я редко оперирую детей такого возраста, — признаётся он. — Не потому, что это не моя специализация. А потому, что цена ошибки слишком высока. Есть риск повторных повреждений. Есть риск, что колено поведёт себя иначе через год, через два. Есть вероятность, что даже идеально выполненная операция не даст ожидаемого результата, если организм решит пойти своим путём.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

— После операции потребуется длительная и жёсткая реабилитация, — продолжает он. — Дисциплина. Боль. Ограничения. И далеко не каждый взрослый спортсмен это выдерживает, не говоря уже о ребёнке.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— И я должен сказать ещё одну вещь. Даже если всё пройдёт идеально… большой спорт всё равно останется под вопросом. Шанс есть. Но это не гарантия.

Я сглатываю.

— Я понимаю, — шепчу я, хотя на самом деле в глубине души растет огромный ком страха и сомнений.

Хирург делает паузу. Будто взвешивает, стоит ли говорить дальше.

— Если бы я принимал решение, не зная контекста… — он слегка качает головой, — возможно, я бы отказался.

Моё сердце замирает.

— Но, — добавляет он, — есть фактор, который перевесил всё остальное.

Я удивленно смотрю на врача. Какой еще такой фактор?

Мужчина медленно выдыхает заметив изумление в моем взгляде.

— Егор Орлов. Он звонил мне лично. И не раз. — Врач усмехается без улыбки. — Настаивал. Спрашивал о каждом нюансе. Хотел понимать все риски, проценты, возможные исходы.

Я делал вдох и пытаюсь представить Егора таким. Не холодным бизнесменом, а человеком, который способен просить о помощи не для себя.

— Он говорил, что мальчика нельзя терять, — продолжает хирург. — Что это не просто талант. Что это характер. Что этот парень будет чемпионом.

Я чувствую, как перехватывает дыхание.

— Честно? — он смотрит на меня пристально. — Я подумал, что это его сын.

Молчание между нами становится плотным.

— Но у Егора нет детей, — врач пожимает плечом. — По крайней мере насколько мне известно.

Он делает шаг в сторону окна, затем возвращается.

— Я спросил его прямо. Почему именно этот мальчик? Зачем тебе это? Вокруг полно талантливых ребят.

Я задерживаю дыхание.

— Он замялся, — врач усмехается. — Впервые за всё время. А потом сказал: «Потому что иначе я не смогу».

Хирург смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

Пауза между нами затягивается, словно он хочет что-то еще сказать, но так и не решается.

Я не решаюсь продолжить эту тему.

— Анализы у Ивана хорошие. Снимки тоже. — голос Агапова снова становится деловым. — Если вы дадите согласия, оперировать будем завтра.

Он не спеша направляется к выходу, но на пороге останавливается.

— Скажите честно, Татьяна… — произносит он, не оборачиваясь. — Он ведь отец этого мальчика?